Стамбул, июль 1830 года. Город раскалился, как внутренность кузнечного горна. Элис Уэнтуорт, воспитанница англиканского миссионера доктора Мэтьюса, никогда не думала, что её познания в ботанике и латыни приведут её к воротам султанского гарема. Она стояла во дворе сераля, сжимая медицинский саквояж, и старалась не смотреть на молчаливых евнухов с ятаганами.
— Ты — женщина, значит, уже наполовину вошла в запретное, — шепнул ей на прощание Мэтьюс. — Но помни: ты не рабыня. Ты врач. Никто не смеет тронуть лекаря.
Всё началось с лихорадки, скосившей тридцать наложниц во внутренних покоях. Султан Махмуд II, человек жестокий и суеверный, приказал найти чужестранку с белыми руками — «такую, что не боится крови». Миссионеры подсунули ему Элис. Ей было двадцать два, рыжие кудри она прятала под чепцом, а её диплом Королевского хирургического общества лежал завернутым в нижнее бельё.
Гарем оказался не столько царством неги, сколько тюрьмой с мраморными полами. Девушки шептались на трёх языках, боялись теней, а старшая калфа, толстая гречанка Кирия, правила здесь как паучиха. Элис каждое утро обходила больных, варила кору ивы и молилась, чтобы её не вызвали к самому повелителю.
Но именно в день, когда она отпаивала ромашкой шестнадцатилетнюю черкешенку, случилось невероятное. Фитиль лампады зацепил резную панель, та со скрежетом отъехала в сторону. За ней открылась ниша, битком набитая истлевшими свитками и… карта. На ослиной коже, красными чернилами, с пометками на искажённом греческом. Элис развернула её дрожащими пальцами.
Подземный ход от купальни под фундаментом, затем пятьсот локтей под старыми стенами, выход в подвал греческого квартала. «Византийское наследство евнухов», — значилось в углу. Кто-то заботливо нарисовал крест и месяц вместе.
Элис спрятала карту за корсет. В ту же ночь, вынеся помои для свиней, она впервые увидела соседнее окно. Там, за глухим забором, жил торговец коврами — рыжебородый гигант с огромным шрамом на виске. Русский. Его звали Алексей Воронцов, и она знала от Мэтьюса, что тот — отставной военный хирург, разжалованный за дуэль и живущий под чужим именем.
— Эй, — прошептала Элис, бросив в куст записку, свёрнутую трубочкой. — Я знаю выход. Но мне нужен мужчина с оружием.
С той стороны донеслось короткое: «Жди четверга».
***
Четверг наступил в луне и удушающем запахе жасмина. Элис открыла потайную панель в прачечной, где трижды в день никто не бывал. За ней чернела пасть хода, сложенного ещё при Юстиниане. Ступени вели вниз — такие низкие, что даже её рост в пять футов заставлял горбиться.
Алексей ждал у выхода из подземелья, со стороны греческих лавок. Он держал два пистолета и фонарь с зеркальным отражателем. При свете Элис разглядела его лицо: усталое, обветренное, с обрубком безымянного пальца на левой руке.
— Идём, — бросил он. — У нас полчаса, пока сменяется стража.
Они спустились в сырой коридор, пол которого покрывала скользкая слизь. Карта оказалась правдива ровно до первого поворота: дальше строители гарема заложили два боковых туннеля кирпичом. Алексей выбрал правый — по запаху воды. Элис считала шаги, перебирая чётки из одного страха.
— Вы правда хирург? — спросила она шёпотом, когда он остановился, чтобы сбить паутину с потолка.
— Был. Пока в Петербурге не зарезал на дуэли графского сынка. За женщину, — усмехнулся он. — Теперь торгую коврами и лечу бродячих собак. А вы, мисс, слишком храбры для миссионерской воспитанницы.
— Я умею вскрывать нарывы и не падать в обморок при виде крови, — ответила Элис. — Этого достаточно.
В этот момент за их спиной что-то лязгнуло. Свет факелов залил туннель. Начальник стражи, чёрный евнух по прозвищу Язык , шагнул к ним с шестью янычарами.
— Беги! — крикнул Алексей, вскидывая пистолет.
Он выстрелил дважды. Первый — в факел, второй — в Языка. Пуля раздробила плечо евнуху, но тот взмахнул ятаганом. Лезвие полоснуло Алексея по боку — неглубоко, но сильно, сразу хлынула кровь.
Элис ухватила его за рукав и потащила вниз, в ответвление, которого не было на карте. Ступени оборвались. Они упали в ледяную воду по пояс. Вокруг, отражаясь от сводов, зашумели волны — подземный рукав Босфора, поднявшийся от ночного прилива.
— Вперёд! — задыхаясь, приказал Алексей. — Или утонем, или нас зарежут.
Они брели в полной темноте, пока вода не дошла до груди. Раненый русский начал бредить — бормотал про снег, про какой-то Крым, звал «маму». Элис разорвала собственную юбку на ленты. Стоя по пояс в воде, перепачканная древней глиной, она перевязала ему рваную рану у ребра. Когда он застонал громко — так, что эхо ушло к погоне, — она сделала единственное, что пришло в голову.
Поцеловала его. Влажно, неумело, запечатывая рот, чтобы не выдал их.
Алексей дёрнулся, замер, а потом, хрипя, обнял её одной рукой. И тихо сказал в губы:
— Теперь мы в расчёте.
***
Туннель неожиданно вывел их к железной решётке. За ней плескался Босфор — звёзды, запах соли и свобода. Алексей, собрав последние силы, выбил замок прикладом. Вода хлынула внутрь, подхватила обоих и выбросила в пролив. Ночь, холод, перекаты волн и лодка в трёх локтях.
Греческие рыбаки, промышлявшие контрабандой, выловили их почти до смерти замерзшими. Старый капитан с крестом на шее сказал по-русски:
— Лезьте. Махмуд перекрыл порты, но до Одессы мы довезём. Если заплатите.
Элис отдала золотой браслет, подарок султанской матери. Алексей вытащил из голенища сапога изумруд. Рыбаки кивнули.
Три дня они плыли в трюме среди бочек с солёной рыбой. Элис меняла ему повязку, кормила сухарями, растирала спину, когда начиналась лихорадка. По ночам он держал её за руку и просил не уходить даже на минуту.
— Вы опасны, мисс англичанка, — хрипел он в забытьи.
В Одессу вошли на рассвете. Но едва лодка ткнулась носом в причал Молдаванки, как берег ощетинился ружьями. Язык Мертвых, евнух с перевязанным плечом, опередил их. Шесть конных турецких стражников, три десятка местных понятых — и никакого шанса.
— Выходи, девка! — заорал Язык. — Султан обещал золотом, если вернёшься живой.
Алексей, едва держась на ногах, вылез первым. Без пистолетов, без шпаги — только с рыбацким ножом в руке. Элис видела, как он, качаясь, пошёл на цепь конных. Как один удар копыта сломал ему ключицу. Как он упал, но продолжал ползти.
И тогда из таверны напротив вывалилось десятка два русских матросов с дрекольем — штрафников, подосланных отцом Алексея, старым сибирским генералом, у которого остался только этот бешеный сын.
— Грузи девку в бриг! — заорал усатый боцман. — Остальных — в воду!
Схватка была короткой и грязной. Языка забили. Турецких стражников сбросили в гавань. А Элис усадили в пролётку и под конвоем довезли до английского консульства.
Прощание вышло на набережной, под крики чаек. Алексей, в крови и бинтах, уже не мог стоять — сидел на перевёрнутой шлюпке. Протянул Элис кожаный футляр.
— Что это? — спросила она, вытирая слёзы.
— Мои инструменты. Ампутационные пилы, пинцеты, иглы. Открывай клинику в Лондоне. А я… — он усмехнулся, — меня ссылают. Опять. На этот раз в Сибирь. За незаконное пересечение границы.
— Вы не доберётесь, — прошептала Элис.
Он вдруг выпрямился, схватил её за подбородок и поцеловал — жестко, не стесняясь крови.
— Из Сибири я доползу до тебя, мисс хирург. Даже если придётся отмораживать ноги и сшивать себя самому.
***
Два года спустя.
Лондон, Сохо, декабрь. Вывеска на Найтсбридж-стрит гласила: «Женская бесплатная лечебница Элис Уэнтуорт».. Приходили швеи, прачки, старые актрисы. Элис кромсала гнойники, сшивала разрывы, ассистировала двум ученицам. По ночам она садилась у камина и перебирала хирургические инструменты Алексея — самые острые, самые надёжные.
Она уже почти потеряла надежду. Почта из Тобольска не приходила девять месяцев. Сплетни доходили: Воронцов сбежал из ссылки, но замерз где-то на Урале.
В рождественское утро дверь лечебницы распахнулась. Элис отдирала лейкопластырь от руки ирландской прачки, когда услышала знакомое:
— Я ищу врача, который лечит раненых офицеров. Проигравших дуэли. И тех, кто совершал побег через полмира.
Она подняла голову. В дверях стоял Алексей. Без руки, зато с тростью, новым шрамом через всё лицо и огромным букетом аптечной ромашки.
— Левую отняли, — сказал он, махнув пустым рукавом. .
Элис уронила пинцет. Пациентка заверещала. Сестры выбежали из подсобки. А Воронцов, хромая, добрался до её стула, упал на колено и достал из кармана — о чудо! — маленький футляр. Не с инструментами. С кольцом, грубо сработанным из сибирского нефрита.
— Ты сказала, что лишила меня голоса поцелуем там, в подземелье. Теперь дай мне слова обратно. Скажи «да» — и я твой пациент до конца дней.
Элис заплакала. Потом засмеялась. Потом вытерла руки об испачканный йодом халат и приняла кольцо.
— Алексей Воронцов, — объявила она на всю лечебницу. — Вы самый невыносимый, самый нелеченый, самый… мой мужчина. Я открываю клинику, а вы будете дежурить у дверей. И ни одного янычара не пускать.
За окнами валил снег — точно такой же, как в Стамбуле в ночь побега. И им больше не нужно было прятаться в подземельях, затыкая друг другу рты поцелуями. Теперь они могли кричать от счастья сколько угодно.
Конец.