Лёша предложил это первый раз в сентябре. Пил чай, смотрел в окно на двор и говорил почти без интонации, как будто мысль вслух:
— Эль, а может, отдадим комнату Антона? Ну, сдадим студентке или кому. Квартира же стоит, деньги лишними не бывают.
Я сказала «посмотрим» и долила ему чаю. Он кивнул. Тема закрылась.
Через двенадцать дней открылась снова. Опять на кухне, опять между делом. Лёша говорил спокойно, без давления. Просто идея. Просто, вот, не пропадать же добру.
— Слушай, Эль, ну что комната стоит. Давай хоть объявление дадим, посмотрим кто позвонит.
— Посмотрим, — говорю.
Он посмотрел на меня чуть дольше обычного. Но ничего не сказал.
Комната Антона. Одиннадцать метров, третий этаж, окно во двор. Антон уехал в Питер полтора года назад, устраиваться там, работать, жить. Ему двадцать три, у него там аренда и коллеги и кто-то с кем он ходит в кино по субботам. Всё правильно, всё так и должно быть.
А в квартире осталось его: потёртый диван на каркасе, стол с царапиной вдоль всей крышки, стопка журналов про автомобили на подоконнике. За шкафом футбольный мяч, которому лет двенадцать, и он потерял давление, но я так и не выбросила. На стене фотографии, он их не снял перед отъездом, я их не тронула после.
Захожу туда пылесосить. Пятнадцать минут. Выхожу и закрываю дверь.
Лёша прав, конечно. Одиннадцать метров работают вхолостую. Коммуналка капает. Но у меня всякий раз, когда я открывала эту дверь, было ощущение: если убрать всё антоново и поставить туда чужое, что-то закроется. Не дверь, не комната. Что-то другое, которое я даже назвать не могла.
У вас такое бывало, что комнату трогать не поднимается рука, хотя сами себе и объяснить не можете почему?
А ещё где-то внутри тихо жила другая мысль, которую я и себе-то не говорила. Что мне нужно место. Своё. Не кухня, где утром бегаем вдвоём, не спальня, не гостиная с телевизором. Просто комната, куда я прихожу и сижу. Читаю. Или ничего не читаю, просто молчу. Одна.
Это было такой маленькой, почти неловкой мыслью, что я её прятала даже от себя.
Четыре дня в Туле
В начале ноября позвонил Семён Фёдорович. Тесть. Восемьдесят два года, живёт один, кран потёк, соседи не помогли. Лёша собрался в тот же вечер.
— Я на четыре дня, максимум пять. Ты справишься?
— Конечно, — говорю. — Езжай.
Он уехал в четверг утром. Я взяла пятницу отгулом на работе.
Ну, не совсем спонтанно. Точнее, не совсем не спонтанно.
Кресло я смотрела на Маркете ещё месяца три как. Серое, широкое, с такими подлокотниками, что книга лежит сама и не падает. 8 900 рублей. Открывала страницу, смотрела и думала: куда поставить. Теперь знала. Заказала в среду, пока Лёша ещё собирался в Тулу. Полку тогда же, настенную, в пять секций, как раз под книги. 2 400.
Лампу взяла в пятницу сама в Лемана Про на Профсоюзной. Белая, на длинной гнущейся ножке, поворачивается куда нужно. 1 700 рублей. И сразу заехала на пункт выдачи за коробками.
Три коробки в лифте. Третий этаж. Сама.
А вот сборка оказалась совсем другим разговором.
Два дня и одна отвёртка
Сначала убирала антоново. Аккуратно, ничего не выбросила.
Журналы про машины сложила в пакет, убрала на антресоли, написала маркером «Антошкины». Мяч отнесла в кладовку. Фотографии снимала со стены по одной, смотрела каждую, складывала в конверт. Написала сверху «Антону». Пусть сам решает потом.
Диван на каркасе разобрала и вынесла в прихожую. Пусть стоит, Лёша разберётся. Кстати, это его первая задача, когда вернётся.
Потом тащила коробки с книгами из гостиной. Там они жили на нижней полке, которую Лёша давно хотел освободить под ящик с инструментами. Ну вот. Пожалуйста.
Полку вешала полтора часа. Один дюбель попал в пустоту, пришлось отступить на три сантиметра и бурить заново. Левая полка немного не сошлась с правой, пришлось переставлять крепёж. В двенадцатом часу ночи смотрела на стену с книгами и вспомнила, что не ела с обеда. Разогрела суп, съела прямо там, стоя у полки, с телефоном в руке. Ни стула ещё не было, ни стола.
В субботу двигала стол. Он оказался тяжелее, чем выглядел. Тащила по паркету, придерживая ножки, чтобы не царапать. Встал у окна хорошо, ровно.
Собирала кресло два часа. Инструкция понятная, но у меня одна рука. Ну, в смысле, в какой-то момент надо держать одной рукой каркас и другой рукой закручивать болт, и это немного сложнее, чем звучит. Зато готово.
К вечеру воскресенья комната перестала быть только антоновой.
Когда он вернулся
Лёша приехал в понедельник вечером. Усталый, в меловой пыли, пах трубами и чем-то железным. Поел. Сказал, тесть держится хорошо, кран починили, соседи потом всё-таки подошли помочь, но уже поздно было. Пошёл в душ.
Я сидела на кухне.
После душа он прошёл по коридору, притормозил у двери. Пауза. Потом толкнул.
— Эля.
Я вышла.
— Это что.
— Мой кабинет, — говорю. — Ну, почти.
Он стоял на пороге и смотрел. На кресло. На книги. На лампу. На стол у окна. Долго смотрел.
— А студентка?
— Никакой студентки. Мне нужно было место.
— Место, — повторил он.
— Своё. Не на кухне.
— Мог бы помочь.
— Ты был в Туле.
— Ну да.
Ещё раз посмотрел внутрь. Закрыл дверь. Тихо. Пошёл в гостиную.
Мы про это не разговаривали пару дней. Потом в среду он зашёл ко мне, поставил на стол чашку чая, сказал «холодно у тебя тут, возьми обогреватель из кладовки» и вышел.
Через три недели перестал говорить «комната Антона». Говорит «твой кабинет».
Прошло три месяца. Сижу тут по вечерам, иногда с книгой, иногда просто с чашкой. Смотрю в окно на беляевский двор с его берёзами и вечными машинами вдоль бордюра. В январе приезжал Антон. Зашёл, посмотрел. «Мам, мой мяч где?» Говорю, в кладовке. Он кивнул, пошёл пить чай с отцом.
Никто не умер. Ничего не сломалось.
Только теперь у меня есть одиннадцать метров, где не орёт телевизор и где я слышу, о чём думаю.
Надо было спрашивать разрешения заранее или правильно сделала, что молча? Я бы так поступила снова, но интересно, что вы об этом думаете.
Если что-то из этого близко, подпишитесь на канал. Я пишу про то, что в жизни хозяйки остаётся за закрытой дверью.