К маю 2026 года в селе Важгорт Республики Коми весна окончательно обнаглела: разлилась по оврагам, раскисла, потянула из земли тяжелый, дурманящий запах просыпающейся жизни. Степан Артемьев, мужик с глазами цвета талого льда, смотрел на свой «Мерседес» так, будто это был не немецкий внедорожник, а заклятый враг.
Степан уезжал. Всё, отвоевался. Свой бизнес по заготовке дикоросов он закрыл — задавили нейросети, высчитывающие урожай клюквы с орбиты быстрее, чем он успевал надеть сапоги. В Сыктывкаре его ждал зять, обещавший место «логиста в цифровом хабе». Звучало как ругательство, но платили исправно.
— Слышь, Степан, — Митрич, местный философ в вечно дырявой фуфайке, прислонился к забору. — Ты б хоть икону из красного угла вынес, прежде чем окна забивать. Дом-то обидится. Живой он.
— Живой у тебя только червь в голове, Митрич, — огрызнулся Степан, закидывая в багажник тяжелый чемодан. — Нету здесь больше жизни. Один дрон почтовый над кладбищем кружит, и тот, небось, покойников пересчитывает. В город надо, к людям!
Степан сел за руль. Нажал кнопку. Машина, стоившая как три деревенских дома, ответила тишиной. Только на сенсорном экране всплыла издевательская надпись: «Системная ошибка. Проверьте модуль связи с сервером».
— Ну! — Степан ударил по панели. — Начинается…
В 2026 году машины стали умными, но вредными. Если «Мерседес» решал, что у него плохое настроение или не обновилось облачное ПО, он превращался в груду дорогого лома.
Два часа Степан бился с «немцем». Перезагружал, клеммы скидывал, даже по колесу пинал — по-старинке. Ни в какую.
— Вишь, не пускает, — меланхолично заметил Митрич, догрызая яблоко. — Примета есть: если конь на выезде спотыкается — воротись.
— Конь! — взревел Степан. — Это компьютер на колесах! Я на поезд опоздаю, у меня там место в СВ оплачено, двенадцать тыщ коту под хвост!
Он бросил машину открытой, схватил чемодан и кинулся к трассе. До автобуса — три километра лесом по старой гати. Грязь хлюпала, всасывала ботинки, будто сама земля Коми пыталась удержать своего блудного сына.
На полпути Степана догнал рев мотора. Старый, раздолбанный «Урал» лесорубов вынырнул из тумана.
— Эй, запрыгивай, Артемьев! — крикнул Пашка, парень из соседней деревни. — Довезу до переезда, может, успеешь!
Они неслись по разбитой колее. Степан смотрел на часы — секунды капали кровью. У самого переезда «Урал» вдруг чихнул, дернулся и встал. Из-под капота повалил густой белый пар.
— Радиатор лопнул, — ахнул Пашка. — Степан, извини… Прямо проклятье какое-то сегодня.
Степан выскочил из кабины. До станции оставался километр. Он побежал. Чемодан тянул плечо, пот заливал глаза. Он видел, как вдалеке, за соснами, показался белый хвост скоростного экспресса «Северное сияние».
Он выбежал на платформу, когда последний вагон, издевательски блеснув панорамным окном, скрылся за поворотом.
Степан рухнул на лавку. Задыхаясь, он материл всё на свете: «Мерседес», Пашку, Митрича, бога, черта и эту проклятую деревню, которая не дает ему вырваться в «светлое цифровое будущее».
Он просидел так час. А потом телефон в кармане истошно завибрировал. Звонила дочка. Голос у неё был такой, будто она увидела привидение.
— Папа… папа, ты где?!
— Да здесь я, на станции! — прохрипел Степан. — Машина сдохла, «Урал» сломался, пешком бежал… Опоздал я, Надька. Всё прахом!
На том конце трубки повисла тяжелая, густая тишина. А потом — всхлип.
— Пап… Слава богу. Слава богу, что сломалась…
— Ты чего несешь?
— На пятнадцатом километре… автоматика на путях дала сбой. Грузовой состав сошел с рельсов прямо перед вашим экспрессом. Первые три вагона… там живых нет, папа. Твой вагон, СВ… он первый был. В новостях передали — кибер-атака или сбой в системе управления… Пап, ты слышишь?!
Степан медленно опустил руку с телефоном. Вокруг пели птицы. Где-то далеко, в деревне, Митрич, наверное, ставил чайник. Воздух был чистый, густой, и в нем не было ни капли «цифрового хаба». Только запах хвои и мокрой земли.
Он вспомнил, как бесился из-за «Мерседеса». Как проклинал сломанный «Урал».
Степан встал, подхватил чемодан и пошел обратно. Не к трассе, а в лес. По той самой грязи. Теперь он наступал в неё уверенно, крепко, как будто заново врастая в эту почву.
К вечеру он вернулся к дому. Митрич всё так же сидел на завалинке, будто и не уходил.
— Не уехал? — буднично спросил старик.
Степан подошел к «Мерседесу», открыл капот, посмотрел на сплетение проводов. Потом захлопнул его, подошел к двери дома, сорвал доски с окон и швырнул их в сторону.
— Митрич, у тебя самогон остался? — тихо спросил Степан.
— Найдется. А повод?
— Повод есть, — Степан посмотрел на заходящее солнце, которое окрасило маковки Ижемского храма в кроваво-золотой цвет. — Поминки справлять буду.
— По кому? — удивился Митрич.
— По дураку одному. Который думал, что он умнее жизни.
Степан зашел в дом. В углу, в полумраке, тускло блеснул оклад иконы, которую он так и не успел вынести. Казалось, лик Спасителя смотрел на него с легким прищуром, точь-в-точь как Митрич.
В 2026 году в деревне жили те, кто знал: если жизнь ставит тебе подножку — это не всегда к падению. Иногда это единственный способ остановить тебя у края пропасти.