Такси остановилось у старого дома на окраине города. Евгения расплатилась, и они поднялись на третий этаж по скрипучей лестнице. Сердце бешено колотилось, когда она нажимала кнопку звонка и слышала, как внутри разносится звонок. За дверью послышались шаркающие шаги, кто-то долго возился с замком, и наконец дверь приоткрылась. На пороге появился пожилой мужчина с растрёпанными седыми волосами, в потёртом вязаном кардигане поверх рубашки и в очках в толстой оправе. Он удивлённо уставился на ночных гостей, явно не ожидая никого в такое время.
— Евгения? Калинина? — Голос Виктора Николаевича дрогнул от неожиданности. — Господи, на вас же лица нет! Что стряслось?
— Виктор Николаевич, простите, что мы так поздно... но, кажется, нам больше не к кому обратиться. — Евгения, не выдержав напряжения последних часов, разрыдалась, прикрыв лицо руками. — Нас из дома выгнали. Муж сбежал и оставил нас с долгами. Нам просто негде переночевать...
— Так, отставить слёзы немедленно! Заходите скорее. — Профессор решительно подхватил их чемодан и втянул Евгению с сыном в тёплую прихожую. — Сейчас я поставлю чайник, согреетесь. А это, я так понимаю, Алексей? Тот самый, ради которого ты науку на пелёнки променяла?
— Здравствуйте, Виктор Николаевич, — серьёзно, почти по-взрослому поздоровался Лёша, бережно прижимая к себе коробку с подарком.
— Здравствуй, молодой человек. Выглядишь как самый настоящий исследователь, я сразу вижу. Так, проходите на кухню, там теплее.
Евгения сбивчиво, глотая слёзы и путаясь в собственных словах, рассказывала о приставах, о предательстве Дмитрия, о жестоком отказе Татьяны, которая захлопнула дверь перед их носом. Профессор молча слушал, заваривая крепкий чай с липой и мёдом.
— Значит, оказалась под липой, да ещё какой? — резюмировал Виктор Николаевич, ставя перед ними дымящиеся кружки. — А подруга твоя оказалась настоящей змеёй. Что ж, классика жанра, ничего не попишешь. Женя, ты всегда была слишком доверчивой и доброй для этого мира.
— Да, вы тогда были правы... А теперь я просто не представляю, что делать дальше.
— Для начала — выспаться как следует. — Профессор тепло улыбнулся, и в этой улыбке было столько искреннего участия, что Евгения едва снова не расплакалась. — Жить можете у меня сколько понадобится. У меня есть свободная комната, дети давно выросли и разъехались кто куда. Так, Женя, постой-ка. Ты сказала, у сына сегодня день рождения?
Она виновато опустила глаза.
— Да, ему исполнилось двенадцать. А я даже торта не купила... Все деньги ушли на подарок.
— Какое возмутительное безобразие! — картинно всплеснул руками пожилой мужчина. — Двенадцать лет! Это же первый серьёзный юбилей для будущего химика! Лёша, так быстро мой руки и иди сюда. Будем делать лучший торт в твоей жизни по моему фирменному, строго секретному рецепту, который я никому не рассказываю.
Сын с восторгом посмотрел на профессора и тут же побежал в ванную, чуть не споткнувшись на пороге от нетерпения.
— Виктор Николаевич, не стоит, время уже позднее, мы вам и так...
— Отставить пререкания с научным руководителем! — подмигнул ей профессор.
Он достал из допотопного буфета две пачки обычного печенья «Юбилейное», банку варёной сгущёнки, кусок сливочного масла и горсть грецких орехов. Когда Лёша вернулся, на столе уже кипела работа.
— Так, смотри внимательно, коллега. — И профессор с самым серьёзным видом подал Лёше ступку с пестиком. — Это процесс называется гомогенизация. Твоя задача — измельчить орехи до состояния крупной фракции. Понял задачу?
— Понял! — Лёша с энтузиазмом принялся толочь орехи, и по кухне разнёсся приятный аромат.
— А мы с тобой, Женя, займёмся связующим раствором. Масло должно быть мягким, комнатной температуры. Смешиваем его со сгущёнкой. — Виктор Николаевич ловко орудовал ложкой в глубокой миске. — Это почти как создание полимерной матрицы, только вкуснее. Так. Теперь берём печенье, оно будет нашим несущим каркасом. Макаем каждое печенье в тёплое молоко буквально на одну секундочку, чтобы не нарушить структурную целостность, и выкладываем слоями.
Евгения смотрела, как её серьёзный сын, который весь вечер мужественно крепился, стараясь не заплакать от страха и холода, сейчас счастливо смеялся, выкладывая коржи из печенья и щедро промазывая их сладким кремом.
— А теперь — финальный штрих! — торжественно объявил Виктор Николаевич, посыпая готовый торт измельчёнными орехами и тёртым шоколадом. — Оставляем в холодильнике для кристаллизации связующего вещества. Но один кусочек мы отрежем прямо сейчас в порядке небольшого научного эксперимента. Не пропадать же добру.
Они пили чай с этим невероятно простым, но самым вкусным тортом на свете, и Евгения даже почувствовала, как ледяной ком внутри неё начал потихоньку таять, уступая место благодарности и надежде.
— Лёша, я тут краем уха слышал, что тебе подарили набор юного химика? — профессор хитро прищурился, поглядывая на коробку.
— Да, самый настоящий! — мальчик гордо кивнул.
— Отлично. Но знаешь, у меня есть кое-что посерьёзнее простого набора. Пойдём, я тебе покажу.
Виктор Николаевич провёл их в застеклённую, тщательно утеплённую лоджию. Евгения ахнула — всё пространство здесь было переоборудовано в миниатюрную, но самую настоящую лабораторию. Вытяжной шкаф, штативы с пробирками, центрифуга, точные электронные весы — чего здесь только не было.
— Ничего себе... — выдохнул Лёшка, благоговейно осматривая стеклянные колбы и реторты, сверкающие в свете настольной лампы.
— Это всё ваше? — спросила Евгения, не веря своим глазам.
— Моё, моё. После того как меня уволили из университета, я не смог бросить науку, так что теперь изучаю на досуге экстракты различных растений, в основном лекарственных. Если хочешь, пока вы будете жить здесь, вся эта лаборатория в твоём полном распоряжении. Можешь быть моим официальным лаборантом, если не возражаешь.
— Согласен! Согласен! — Лёша бросился профессору на шею, и растроганный Виктор Николаевич погладил ребёнка по голове.
Пока они с увлечением обсуждали свойства различных реактивов, Евгения вышла в коридор, достала телефон и снова попыталась набрать номер Дмитрия. Но гудки не шли, абонент был недоступен, словно его никогда и не существовало.
Утро началось рано. Евгения оставила спящего сына под присмотром профессора, положила на стол записку и приготовила завтрак. Ей нужно было на работу — хирургическое отделение не терпело опозданий, особенно после ночных дежурств. Она вошла в ординаторскую, на ходу завязывая халат и поправляя шапочку.
— Калинина, наконец-то! — Голос заведующего заставил её вздрогнуть. Юрий Сергеевич стоял у окна, нервно теребя в руках какую-то историю болезни. — Ты вовремя, проходи.
— Юрий Сергеевич, я же вовремя. Смена только начинается, — сказала Евгения, подходя к столу. — В какой сегодня операционной? Во второй?
— Нет, Калинина, сегодня ты не в моей епархии. — Начальник тяжело вздохнул, избегая смотреть ей в глаза. — Тебя переводят в нейрохирургию.
Евгения замерла на месте, не веря своим ушам.
— Но я же никогда там не работала! Я медсестра общей хирургии, а там своя специфика, микроинструменты, особый подход. Я просто подведу врачей и сделаю только хуже.
— Это не обсуждается, — отрезал Юрий Сергеевич, повышая голос. — Прямое указание сверху, от самого главврача Валентина Ильича.
— Но почему именно я? У нас есть другие медсёстры с опытом...
— Откуда мне знать? — вспылил начальник. — Иди в четвёртую операционную, там тебя ждёт Матвей Викторович, новый хирург. Недавно к нам устроился. И смотри мне, не опозорь наше отделение, Калинина. Я за тебя перед главным отвечаю.
Евгения стиснула зубы, понимая, что спорить бесполезно. Остаться без работы сейчас, когда они с Лёшкой живут из милости у пожилого профессора и не имеют ни копейки за душой, было равносильно катастрофе.
— Хорошо, я всё сделаю.
Она поспешила по голым больничным коридорам, чувствуя, как внутри нарастает паника. Нейрохирургия, новый врач, незнакомая обстановка — она вообще справится? В предоперационной у раковины, тщательно намыливая руки по локоть специальным раствором, стоял высокий, широкоплечий мужчина в хирургическом костюме. Из-под шапочки выбивались тёмные пряди волос.
— Здравствуйте, — робко произнесла Евгения, останавливаясь в дверях. — Я Евгения, операционная медсестра. Меня прислали к вам.
Мужчина обернулся — у него были поразительно спокойные, проницательные серые глаза и резкие, волевые черты лица, которые выдавали в нём человека привыкшего принимать решения и нести за них ответственность.
— Здравствуйте, Евгения. Я Матвей Викторович Громов. Очень надеюсь, что у нас с вами получится хорошая совместная работа.
— Честно говоря, я никогда раньше не ассистировала на операциях на позвоночнике, — призналась Евгения, подходя к соседней раковине и начиная мыть руки. — Но я вообще быстро учусь, если будет возможность освоиться.
— Это самое главное качество для нашей работы, — Матвей чуть заметно улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то ободряющее. — Что у нас по пациенту? Вы читали карту?
— Да, только что взяла, успела пробежаться. — Евгения быстро взглянула на свои записи. — Корсаков Пётр Алексеевич, тридцать восемь лет, компрессионный перелом поясничного отдела позвоночника, есть угроза повреждения спинного мозга. Поступил по скорой с ипподрома. Диагноз — падение с лошади во время скачек.
Матвей Викторович нахмурился, вытирая руки стерильным полотенцем.
— Всё верно, но есть один нюанс, о котором не написано в карте. Пациент в сознании, хотя и на сильных обезболивающих. Пойдёмте в палату интенсивной терапии, нужно взглянуть на него перед наркозом.
В палате лежал бледный, осунувшийся мужчина с лихорадочно блестящими глазами. Несмотря на мучительную боль, он пытался держаться.
— Доктор, — прокрипел Корсаков, когда Матвей и Евгения подошли к его кровати. — Скажите мне честно... я смогу ходить?
— Сможете, Пётр Алексеевич. Я лично соберу ваш позвоночник по кусочкам, обещаю вам. — Матвей склонился над пациентом. — Но мне нужно знать максимально подробно, как именно вы упали. Каждую деталь.
— Лошадь понесла, споткнулась... нет. — Пётр скривился от боли, пытаясь вспомнить. — Буран — это идеальный жеребец, я объездил его сотню раз, и он никогда меня не подводил. Это не была случайность. Я участвовал в заезде на очень большие деньги.
— С кем именно вы соревновались? — тихо спросила Евгения, поправляя капельницу и проверяя показатели.
— С Завадским. — Пётр едва слышно выдохнул это имя. — Владимир Завадский недавно выкупил наш ипподром целиком, устроил закрытые скачки для своих. Я поставил на кон свой бизнес. Я должен был прийти первым, но на последнем кругу... — он закашлялся, и на губах выступили капельки крови.
— Завадский? — Евгения побледнела, и Матвей заметил это. — Вы с ним знакомы?
Матвей нахмурился. — Потеря координации у опытного наездника без видимой причины... Это нетипично. Женя, срочно возьмите у пациента расширенный анализ крови. Самый детальный, какой только возможно.
— Вы думаете... это было отравление? — прошептала она.
— Я не исключаю, что кто-то очень сильно не хотел, чтобы наш пациент выиграл те скачки, — жёстко сказал Матвей, и в его глазах вспыхнула сталь. — Давайте, действуйте, а потом жду вас в операционной.
Операция продолжалась долгих шесть часов. Евгения работала как заведённая, словно механическая кукла, в которой повернули ключ. Нервы её были натянуты до предела — любое неверное движение, малейшая ошибка, и Пётр Корсаков навсегда остался бы прикованным к инвалидному креслу. Но Матвей оперировал виртуозно: его руки двигались точно, уверенно, без малейшей тени сомнения или суеты. Он словно танцевал какой-то сложный, отточенный годами танец вокруг операционного стола. Евгения подавала инструменты секунда в секунду, почти не глядя, каким-то шестым чувством угадывая, что именно понадобится хирургу в следующий момент. И между ними возникло то редкое профессиональное взаимопонимание, которое хирурги между собой называют «единым дыханием» — когда слова уже не нужны, потому что всё понятно без них.
Матвей иногда бросал на неё одобрительные взгляды поверх медицинской маски, и в его глазах читалось искреннее уважение.
— Вы молодец, Евгения, для первого раза в нейрохирургии вы показали блестящий результат. — Матвей устало произнёс, отступая от стола и передавая инструменты. — Закрываем.