Майские праздники на «Сосновой горке» удались. Турбаза гудела той особенной, немного шальной от свободы жизнью, когда шашлычный дым смешивается с запахом цветущих деревьев, дети гоняют мяч по ещё сырой траве, а из открытых окон домиков доносится то Высоцкий, то современная попса. Алла сама выбрала этот уютный деревянный домик с террасой, глядя на фотографии в брошюре: «Романтический уикенд для двоих — возвращение к истокам». Идиллия, которую они с таким трудом купили на три дня, треснула по швам уже к вечеру первого.
Алла выскочила наружу. Денис только что снова полез обниматься, и его руки, влажные и настырные, вызвали у неё физическую тошноту. Стыд накрывал волной. Как она могла согласиться на этот «романтический уикенд»? Бывший одноклассник из старого фотоальбома оказался хорошо поддающим менеджером среднего звена, который за ужином дважды намекнул на стоимость своего кроссовера. Какого черта?!
Она шла по гравийной дорожке от своего домика вдоль таких же отдельно стоящих домиков, как вдруг замерла от неожиданности. Ветер уже поднялся, рвал листву с молодых берёз, гнал по земле сухой сор.
На тропинке ведущей к соседнему домику, увенчанного антенной и прошлогодним гнездом, стоял Сергей. В лёгкой куртке нараспашку, без зонта, с лицом, перекошенным той самой, до боли знакомой яростью.
Они уставились друг на друга.
Месяц не виделись. С того дня, как он вынес из квартиры свой последний чемодан, а она стояла у окна и кусала губу.
— Ты? — выдохнул он, ветер сбивал дыхание. — Что тут?..
Она молча махнула рукой в сторону своего домика. Красноречивее слов: «То же, что у тебя».
Сергей фыркнул, сунул руки в карманы.
— Лена. С сайта знакомств. Обещала быть лёгкой в общении. Полчаса читает лекцию о глютене и патриархате. Одновременно.
Алла издала короткий сдавленный звук — попытку смеха с самого дна отчаяния.
— Денис. Одноклассник. Мениск, детская травма в большом теннисе. Кроссовер. Всё. Багаж на три дня исчерпан.
Он хотел ответить, но не успел.
Мир рухнул.
Небо, ещё минуту назад серое и низкое, чёрным мешком накрыло землю. Ветер взвыл — не порывами, а сплошной стеной. Берёзы пригнуло к земле. Пластиковый стул с веранды соседнего домика взлетел и разбился о ствол. А потом с неба ударил град. И не крупа, а настоящие ледяные горошины, больно хлеставшие по лицу, по плечам, по голове.
Алла обернулась. Тропинка, ведущая к их домикам, ещё виднелась — узкая, меж кустов, пятнадцать метров. Но в тот самый миг, когда она шагнула туда, старый вяз над тропинкой застонал, треснул, и его огромная ветвистая туша рухнула прямо поперёк дорожки. Гул стоял такой, что заложило уши. Гравий брызнул в стороны. Земля вздрогнула.
Алла инстинктивно отшатнулась, прикрыв голову руками.
— Твою мать… — прошептал Сергей, глядя на ствол толщиной с его торс.
Дерево лежало плотно, сучьями в обе стороны — не перелезть, не проползти. А сверху уже сыпался новый залп града, и ветер швырял в лицо мокрую листву.
И тут Алла заметила последствие этого удара стихии. Провод уличного освещения, натянутый над тропинкой, порвался. Один конец болтался в воздухе, искрил, бился о мокрый ствол. Вспышки синие, злые. Опасно.
— Бежим! — крикнул Сергей, но куда?
— Назад нельзя, — проговорила Алла. — Там провод. И дерево. И…
— Я вижу.
Они оглянулись в другую сторону. В тридцати метрах, на пригорке, светились окна администрации. Жёлтые, квадратные, обещающие тепло и людей. Туда вела широкая асфальтированная дорожка — ни одного дерева, только низкие фонарные столбы, которые пока держались.
— Только туда, — сказал Сергей. — Нужно сообщить про дерево и провод. И… переждать.
Она кивнула. Ничего другого не оставалось.
Они побежали. Ветер валил с ног, град сек по щекам, куртка промокла насквозь за секунды. Алла споткнулась, Сергей схватил её за локоть — механически, как тогда, пять лет назад, когда они бежали под ливень к метро. Рука была твёрдой, знакомой. Она не отдёрнула.
Администратор, пожилая женщина в толстом свитере, услышала стук в дверь, открыла и уставилась на них — мокрых, злых, дрожащих.
— Упало дерево, — выдохнул Сергей, не здороваясь. — Завалило тропинку к домикам. Провод оборвало, искрит. Там люди. Надо…
— Спокойно, — сказала женщина. — Связи нет, ветки летают. У нас тут каждую весну такое. Сейчас позвоню в МЧС по городскому, как только стихнет. А вы заходите. Вон туда, в служебку. Там диван, чайник. Переждёте.
Она махнула рукой на дверь в конце коридора, заставленную коробками с ёлочными игрушками и старыми вениками.
Алла и Сергей вошли. Тихо щёлкнул замок.
Комната оказалась крошечной. Одно окно, за ним — серая стена ливня. Старый раскладной диван, поцарапанный стол, электрический чайник на подоконнике. И лужи на полу. Они нанесли на подошвах гравий, песок и грязь — теперь это всё растеклось по линолеуму бурыми пятнами.
— Боже, — прошептала Алла, прислоняясь к стене. — Какой кошмар.
— Сюрреализм, — поправил Сергей, стягивая куртку. — Дорогой, майский сюрреализм под названием «Романтический уикенд». За который мы заплатили деньги.
Он включил чайник. Она смотрела на его спину, на мокрую футболку, прилипшую к лопаткам. Сколько раз она видела эту спину на их кухне? В их квартире. В их прошлой жизни.
— И как? — спросила она.
— Что как?
— Новая жизнь. Лёгкая в общении.
Он повернулся.
— Офигенная. А у тебя? Одноклассник, мечта детства?
— Прекрати.
— Я первый начал? — знакомо, до скрежета знакомо, зазвучали старые ноты.
— Да, ты первый! Всегда с сарказмом!
— А чего ты хотела? Мы развелись! Я имею право…
— И я имею право! Но я не кричу на тебя из-за этого!
— Ты сейчас кричишь!
Чайник щёлкнул. Наступила тишина. Он разлил кипяток по стаканчикам, положил пакетики. Протянул ей. Она взяла.
— Мы сбежали от своей скуки, — тихо сказала она, глядя на пар. — К чужой. Оказалось, чужая ещё противней.
— Наша хотя бы была своей, — он сел на подоконник. — Этой Лене я уже через час начал рассказывать про тебя. Как мы выбирали обои на кухню. Она сказала, что это «непроработанная эмоциональная связка».
Алла рассмеялась — впервые по-настоящему.
— О, господи. Непроработанная. А Денис спросил, почему у меня на полке в ванной до сих пор твоя пена для бритья. Я сказала, забыла выкинуть. А он сделал такое понимающее лицо…
Они замолчали. Напряжение не ушло, но оно изменилось — стало общим, как эта комната, как этот чай, как грязь на полу.
— Мы вытрем? — спросил Сергей, кивнув на лужи.
— Надо.
Он нашёл в углу тряпку, намочил, отжал. Встал на колени. И замер.
— Как… ты бы стала вытирать? — спросил он.
— Что?
— Лужи. С краёв? Или сначала центр?
Она поняла. Их старый, бесконечный спор. О мытье полов. О развешивании полотенец. Об угле наклона швабры. Те самые микроскопические войны, которые съели их брак.
— С краёв, — ответила она. — Чтобы не размазывать грязь по всей площади.
— А я бы сначала центр. Самую грязь. Потом края.
Он опустился на колени и начал вытирать. Неправильно — с её точки зрения. Размазывал, оставлял мокрые круги.
Она взяла вторую тряпку. Встала рядом.
— Дай, я с краю пройдусь.
Он подвинулся. Они молча, не глядя друг на друга, вытирали пол. Он — беспорядочно, она — выстраивая аккуратные чистые полосы. Их руки иногда почти соприкасались — в серой зоне между чистым и грязным.
Когда всё кончилось, он убрал тряпки, она вымыла руки под краном. Сели на диван. В окне уже темнело. Ураган не стихал, но привык к нему — грохот стал фоном.
— Мне страшно возвращаться, — призналась она.
— Мне тоже. Да и нет желания.
Диван раскладывали молча, синхронно, без суеты — как будто эти пять лет развода были сном. Постелили старое байковое одеяло, нашли две плоские подушки.
Потушили свет.
Они легли спиной друг к другу. На краях. Между ними — целая пропасть холодного пространства. Алла слышала его дыхание: неровное, не спящее.
— Помнишь, — тихо сказал он в темноту, — как мы въехали в первую квартиру? Там тоже был ужасный линолеум. Мы мыли его вместе, спорили. А потом сели на мокрый пол и ели пиццу из коробки.
Она не ответила. Слёзы подступили, горячие.
— Я помню, — выдохнула она.
Медленно, осторожно, она повернулась на другой бок. Он лежал неподвижно, но она знала — не спит. Всего сантиметры между ними. И ни одного слова больше не нужно.
— Серёж, — тихо позвала она.
Он молчал несколько секунд. Потом тоже повернулся. В темноте его лица не было видно, только смутный силуэт, только дыхание совсем близко.
— Что? — спросил он.
— Ничего. Просто… ты здесь.
Он не ответил. Но его рука — медленно, будто спрашивая разрешения — накрыла её ладонь поверх одеяла. Не сжал, не погладил. Просто положил. Тепло.
Они лежали так — лицом к лицу, в сантиметре, который раньше был вечностью. За окном ураган бился о стены, но внутри впервые за месяц стало тихо. Не хорошо. Не правильно. А просто — не одиноко.
Где-то там, за упавшим деревом, в своих домиках остались Денис и Лена. Утром они выйдут. Увидят завал. Увидят их. И что-то придётся объяснять. Но это будет утро.
А сейчас была только эта ночь. И рука на руке. И не нужно слов.
— Спи, — сказал Сергей.
Она закрыла глаза.
Сквозь грохот падающих веток и шум ливня она вдруг отчётливо услышала, как он выдохнул. Как будто отпустил то, что держал всё это время.
Она не знала, что будет завтра. Никто не знал.
Но в это мгновение, на скрипучем диване, посреди майской грозы, которая сломала дерево, порвала провода и свела их вместе, — в это мгновение всё было правильно.
Она уснула.
И он уснул.
А ураган стих только под утро, оставив после себя мокрую землю, сломанные ветки и двух человек, которым больше некуда было бежать друг от друга..
Рекомендуем почитать :