Капитан Сомов стоял у окна бывшей школы, превращенной в штаб третьего Украинского фронта, и смотрел на далекое зарево. Стекла давно выбило, проемы затянули мутной пленкой, но и сквозь нее было видно, как небо на востоке мерцает оранжевым.
Там, в 12 километрах, артиллерия противника методично перемалывала людей, которых не должна была там застать. Немцы ждали. Знали место, знали время. Знали направление главного удара. За спиной надрывался телефон. Кто-то кричал про связь с 6-й ротой. Кто-то требовал снарядов.
Пахло махоркой, кирзой, мокрой шинелью и страхом. Особым штабным страхом, когда понимаешь, что где-то допустил ошибку, но не знаешь где. Сомов знал. Ошибка ходила среди них. Ела с ними из одного котла. Спала в соседней комнате. Передавала немцам каждое слово, сказанное в этих стенах.
— Капитан Сомов! К полковнику!
Он отвернулся от окна и пошел через гудящий, как растревоженный улей, штаб. Мимо радистов, склонившихся над аппаратами. Мимо измотанных офицеров связи. Мимо девушки в гимнастерке, которая несла поднос с чаем. Она подняла глаза, встретилась с ним взглядом и тут же опустила. «Зоя Морозова», — вспомнил он. «Машинистка. Печатает приказы. Видит всё. Двадцать три человека с допуском к секретным документам. Она одна из них».
Кабинет Громова располагался в бывшей учительской. На стене еще висел портрет Пушкина с отбитым углом рамы, а под ним карта фронта, утыканная красными и синими флажками. Синих было слишком много. Полковник Громов сидел за столом, массируя виски. Перед ним лежала папка с грифом «Совершенно секретно». Когда Сомов вошел, он поднял голову, и капитан увидел глаза человека, который не спал трое суток.
— Закрой дверь. Сядь.
Сомов сел. Громов молча пододвинул к нему карту. Три точки были обведены красным карандашом. Три места, три даты, три провала.
— Январь, — сказал полковник. — Разведгруппа выходит в тыл противника. Маршрут знают семеро. Группу ждет засада. Из двенадцати человек вернулись двое.
Он ткнул пальцем во вторую точку.
— Февраль. Перегруппировка сил перед наступлением. Немцы наносят упреждающий удар именно туда, куда мы стягивали резервы. Потеряли батальон. Третья точка. Сегодня. Март, ты видел сам.
Сомов кивнул. Видел, слышал. Считал вспышки.
— Статистически, — продолжал Громов, — это невозможно. Три раза подряд угадать направление главного удара невозможно. Если только... Если только им не помогают.
— Да.
Полковник встал, подошел к окну. Зарево на горизонте уже гасло. То ли кончились снаряды, то ли кончились люди.
— Через три недели большое наступление. Ставка требует результата. Если немцы узнают и об этом... — Он не договорил. Не нужно было. — Мне нужен этот человек, Сомов. Нужен живым. Нужно знать, что он успел передать и как. Нужны его связи, его радист, его канал. Все.
— Сколько у меня времени?
— Три недели. После этого я буду обязан доложить в Москву. И тогда сюда приедут люди из центрального аппарата. Они будут менее разборчивы в методах.
Сомов понял. Если крота не найдет он, найдут другие. Найдут, даже если придется арестовать половину штаба, даже если придется арестовать невиновных.
— Карт-бланш?
— Полный. Допрашивай кого хочешь, проверяй что хочешь. Отчитываешься только мне.
Громов вернулся к столу и положил перед Сомовым тонкую папку.
— Личные дела всех, кто имеет доступ к оперативной информации. 23 человека.
23 жизни, которые предстояло разобрать на части. 23 биографии, которые нужно было изучить, перепроверить, сопоставить. 23 возможных предателя. Или 22 невиновных и один волк.
— Найди его, капитан, любой ценой.
Он начал той же ночью. Штаб постепенно затихал. Телефоны звонили реже. Офицеры расходились по комнатам. Спать урывками, в шинелях, не снимая сапог. Мартовская распутица превратила село Новая Одесса в море грязи. И эта грязь была везде. На полу, на сапогах, на лицах. Сомов ходил по коридорам, смотрел, слушал, запоминал. У радистов дежурил худой сержант с нервным тиком. Дергал левым веком каждые несколько секунд. В углу у неработающей печки двое офицеров играли в шахматы при свете коптилки. Один из них, майор Белозеров, начальник оперативного отдела, поднял голову и улыбнулся.
— А, контрразведка не спит. Папиросу, капитан.
Он протянул портсигар, довоенный серебряный с монограммой. Сомов взял папиросу.
— Благодарю.
— Слышали про Веселый Кут? — Белозеров прикурил, затянулся. — Два полка в кашу. Говорят, немцы знали заранее. Говорят, у нас крот.
Он произнес это легко, почти весело.
— Человек, которому нечего скрывать? Или человек, который слишком хорошо умеет скрывать?
— Говорят много чего, — ответил Сомов. — Не всему стоит верить.
— Это верно, это верно. Ваш ход, Петрович.
Второй офицер, пожилой подполковник из артиллерийского отдела, передвинул ладью. Белозеров присвистнул.
— Шах, ну вы и хитрец.
Сомов пошел дальше. В коридоре его прихватил старшина Жуков, комендант штаба, широкоплечий мужик с лицом, изрытым оспинами.
— Товарищ капитан, разрешите обратиться?
— Слушаю.
— Крысы в подвале совсем обнаглели. Жрут провиант, в документы лезут. Я бы потравил, да где траву взять? Может, через вашу линию?
— Напишите рапорт, посмотрю, что можно сделать.
— Благодарю, товарищ капитан. А то ведь крысы, они такие. Сегодня провиант жрут, завтра провода перегрызут.
Он ушел, тяжело ступая по скрипучим половицам. Сомов смотрел ему вслед. Крысы. Да. Крысы бывают разные.
К полуночи он добрался до своей комнаты. Крошечной каморки, которая раньше была то ли кладовкой, то ли подсобкой. Железная кровать, стол, стул, керосиновая лампа. Больше ничего. Сомов сел за стол. Положил перед собой папку с личными делами и достал из кармана латунную пуговицу. Пуговица была старая, потемневшая, с едва различимым гербом. Форменная пуговица РККА образца 1936 года. Единственное, что осталось от брата. Лешка погиб в 1942-м под Харьковом. Погиб из-за того, что кто-то, свой советский человек, передал немцам план наступления. Целая дивизия попала в котел. Из 15 тысяч вышли меньше двух. Лешка не вышел.
Сомов покрутил пуговицу в пальцах, потом убрал обратно в карман. Открыл папку. 23 личных дела. 23 фотографии. 23 жизни. Белозеров Игорь Андреевич. Майор. Родился в Ленинграде. Образование высшее. Владеет немецким. До войны работал инженером на Кировском заводе. Морозова Зоя Петровна, сержант. Родилась в Смоленске. Образование среднее. Курсы машинописи. До войны студентка педагогического института. Жуков Семен Кузьмич, старшина. Родился в деревне Малые Вяземы. Образование начальное. До войны колхозник. И так далее. 23 биографии. 23 возможности.
Он читал до рассвета, делая пометки на отдельном листе. К утру глаза слезились, а список вопросов занимал две страницы. Но кое-что он заметил сразу. Все три провала – январь, февраль, март – происходили в определенные дни. Не просто определенные, а связанные одним обстоятельством. Сомов достал график дежурств на узле связи. Его он выпросил у начальника связи еще вечером, под предлогом проверки режима секретности. Так и есть. Все три раза. 18 января, 22 февраля, 14 марта на узле связи дежурила одна и та же смена. Четыре человека. Четыре фамилии. Сомов обвел их карандашом. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Штаб просыпался. Новый день, новые приказы, новые потери. А он сидел над списком из четырех фамилий и думал о волках.
Волки – звери умные. Они не лезут в капкан просто так. Они изучают охотника, прежде чем охотник изучит их. Этот волк был здесь уже давно. Он знал штаб, знал людей, знал порядки. Он был частью системы. Но у каждого волка есть слабость. Голод, жадность, страх. Нужно только найти её. Сомов убрал пуговицу брата глубже в карман и начал составлять план. Три недели, двадцать три подозреваемых, один предатель. Охота началась.
Четыре фамилии. Сомов смотрел на обведенные карандашом строчки, пока буквы не начали расплываться. За окном штаба занимался серый мартовский рассвет, и где-то за лесом глухо ворочалась артиллерия. Не их, немецкая. Лейтенант Крылов, сержант Панченко, ефрейтор Дыбенко, рядовой Фомин. Одна смена, три провала. Совпадение? Сомов не верил в совпадения, но он также знал: самый очевидный след часто ведет в пустоту. Или в ловушку. Он потер воспаленные глаза и поднялся. Тело затекло от ночи без сна, но голова работала ясно. Так всегда бывало, когда он брал след.
Радиоузел располагался в подвале школы, бывшем угольном складе. Сомов спустился по щербатым ступеням, кивнув часовому. Тот козырнул, но во взгляде мелькнуло то особое выражение, которое Сомов научился читать еще в 42-м. Смесь страха и неприязни. «Смерш, особист. Тот, кто ищет врагов среди своих». В подвале пахло нагретой радиоаппаратурой, потом и махоркой. Три радиста сидели за столами, один спал на топчане у стены, накрывшись шинелью.
— Капитан Сомов, контрразведка, — представился он дежурному офицеру, невысокому лейтенанту с усталым лицом. — Плановая проверка режима секретности.
Лейтенант, судя по нашивкам тот самый Крылов, поднялся, одернул гимнастерку.
— Слушаю, товарищ капитан.
— Журнал передач за последние три месяца и журнал посещений.
Крылов достал из сейфа две потрепанные тетради, руки у него не дрожали, взгляд был спокойным. «Либо чист, либо хорошо обучен», – подумал Сомов. Он листал страницы, делая вид, что проверяет записи. На самом деле он наблюдал. Как Крылов стоит, слишком прямо, напряженно. Как сержант Панченко за соседним столом чуть повернул голову, прислушиваясь. Как ефрейтор Дыбенко демонстративно уткнулся в свой приемник, будто происходящее его не касается.
— 18 января. — Сомов ткнул пальцем в страницу. — Передача в штаб фронта. 22:30. Кто принимал шифровку для отправки?
— Я, товарищ капитан, — ответил Крылов. — Лично от майора Белозерова.
— Белозеров сам приносил?
— Так точно. Он всегда сам приносит срочные.
Сомов кивнул, захлопнул журнал, поблагодарил за содействие, поднялся по ступеням. «Белозеров. Опять Белозеров».
В офицерской столовой, бывшем школьном буфете, было шумно и накурено. Сомов взял миску пшенной каши с тушенкой и сел в углу, откуда просматривалось все помещение. Он ждал. Через десять минут появился Белозеров, свежевыбритый и в начищенных сапогах, с неизменным серебряным портсигаром в руке. Сел за стол к двум штабным офицерам, что-то негромко рассказывал, те смеялись. Сомов доел кашу, подошел.
— Товарищ майор, разрешите?
Белозеров поднял глаза, улыбнулся.
— А, наш охотник на кротов. Садись, капитан. Чаю?
Двое офицеров переглянулись и, пробормотав что-то о делах, быстро ушли. Сомов занял освободившееся место.
— Как продвигается?
Белозеров закурил, выпустил дым к потолку.
— Нашел уже нашего Иуду?
— Работаю, — Сомов помолчал. — Товарищ майор, вы ведь сами относите срочные шифровки на узел связи.
— Когда как. Срочные, да, обычно сам. А что?
— 18 января относили?
Белозеров нахмурился, вспоминая.
— Январь. Да, кажется. Это когда разведгруппу накрыли.
— Именно. И что?
Майор затянулся, прищурился сквозь дым.
— Думаешь, я?
— Я пока ничего не думаю. Собираю факты.
Белозеров рассмеялся. Искренне, легко.
— Молодец, капитан. Правильный подход. Но учти, я в разведке с 39-го. Финская, потом это все. — Он неопределенно махнул рукой. — Если бы я работал на немцев, меня бы давно взяли. Или наградили бы получше.
Он постучал пальцем по своим орденским планкам. «Красная звезда» и «Медаль за отвагу». Не густо для офицера с таким стажем.
— Портсигар красивый, — сказал Сомов, меняя тему. — Довоенный?
— Отцовский, — Белозеров повертел его в руках. — Единственное, что осталось. Дом в Киеве разбомбили в сорок первом. Мать, сестра...
Он не договорил, спрятал портсигар в карман. Сомов кивнул, встал.
— Спасибо за беседу, товарищ майор.
— Заходи еще, капитан. Люблю умных собеседников.
К вечеру Сомов знал – прямой путь не сработает. Четверо радистов могли быть замешаны все, мог быть замешан один, могли быть чисты все четверо, а информация утекала через кого-то другого, кто просто подгадывал время к их дежурствам. Нужна была ловушка. Он сидел в своей каморке, бывшей учительской кладовке, где едва помещались топчан и стол, и рисовал схему. Четыре варианта ложной информации, четыре разных адресата. Если утечет конкретная версия, источник установлен. Метод был стар как мир. Еще в охранке его использовали. Потом в ЧК. Но работал он только при одном условии. Каждый вариант должен попасть строго к одному человеку. Никаких пересечений. Никаких случайных свидетелей. Сомов взял чистый лист и начал писать.
Вариант А. Для Белозерова. Арт-дивизион перебрасывается в квадрат 47-18. Дата 22 марта. Вариант Б. Для машинистки Морозовой. Квадрат 52-23. 23 марта. Вариант В. Для начальника связи. Квадрат 44-31. 24-е. Вариант Г. Для коменданта Жукова. Квадрат 49-27. 25-е. Все четыре квадрата – пустые поля и перелески. Никаких войск. Если немцы ударят по одному из них, значит информация дошла.
Оставалось главное – убедить Громова. Полковник выслушал, молча и не перебивая. Потом долго смотрел на схему, которую Сомов разложил на столе.
— Рискованно, — сказал наконец. — Если крот поймет, что его проверяют...
— Он затаится, знаю. Но у нас три недели, товарищ полковник. Две с половиной уже.
— А если утечет не через этих четверых?
— Тогда сузим круг. Запустим новую партию. Времени хватит на два-три цикла.
Громов побарабанил пальцами по столу. Под глазами у него залегли черные тени. Он так и не выспался.
— Хорошо, действуй. Но аккуратно, Сомов. Белозеров – ценный офицер. Если окажется, что ты ошибся...
— Я найду крота, товарищ полковник. Найду.
Громов тяжело поднялся.
— И ещё, капитан, сегодня ночью пришла шифровка из Москвы. Особой важности.
Он достал из сейфа тонкий лист папиросной бумаги, протянул Сомову. Тот прочитал, перечитал.
— Школа в Восточной Пруссии? – переспросил он.
— «Сатурн» под Кенигсбергом. Готовят диверсантов для заброски в наш тыл.
Громов помолчал.
— Три месяца назад оттуда выпустилась группа из 12 человек. Все бывшие военнопленные, согласившиеся на сотрудничество. Все с легендами уроженцев Украины и Юга России.
Сомов почувствовал, как холодеет в груди.
— Наш сектор.
— Именно. И вот что интересно, капитан.
Громов взял со стола папку с личными делами, раскрыл на заложенной странице.
— Сержант Морозова Зоя Павловна. Родилась в Смоленске. Попала в плен под Вязьмой в октябре 41-го. Освобождена при наступлении в 43-м. Прошла фильтрацию, восстановлена в звании.
— Была в плену, — медленно повторил Сомов. — Четырнадцать месяцев.
Громов закрыл папку.
— Это еще ничего не значит. Тысячи людей были в плену и остались верны присяге. Но... проверить надо. Проверь, только тихо. Если она чиста, не хватало еще хорошего человека под трибунал подвести.
Сомов забрал папку и вышел. Ночь выдалась безлунной. Сомов стоял у окна своей каморки и смотрел в темноту. Где-то там, за линией фронта, в Восточной Пруссии, в каменных казармах абверовской школы, учили убивать таких, как он. Учили врать, притворяться, ждать. Учили терпению. Месяцы, годы, если понадобятся. А здесь, в бывшей сельской школе, которая стала штабом, ходил по коридорам кто-то из выпускников той, другой школы. Печатал приказы. Или чинил рацию. Или разносил почту. Улыбался, шутил, материл немцев и ждал своего часа.
Сомов достал из кармана латунную пуговицу. Погладил большим пальцем стершийся герб. Брат погиб под Харьковом в 42-м. Попал в окружение вместе со всей дивизией. Несколько тысяч человек, как в мясорубку. Потом говорили, что немцы знали о наступлении заранее, что кто-то предупредил. Тогда Сомов поклялся. Он найдет этого волка. Найдет и возьмет живым, как приказано. Узнает все. Явки, пароли, каналы связи. А потом... Потом будет трибунал или расстрел на месте, как решит командование. Но сначала ловушка. Завтра он начнет раздавать приманки.
Сомов убрал пуговицу, лег на топчан и закрыл глаза. Сон не шел. Перед глазами стояло лицо Зои Морозовой. Молодое, усталое, с темными кругами под глазами. Четырнадцать месяцев плена. Что с человеком можно сделать за четырнадцать месяцев? «Что угодно».
А утром, спускаясь в столовую, он услышал разговор двух связистов у входа.
— Говорят, Фомина ночью увезли. Особый отдел.
— За что?
— А кто его знает. Может, языком трепал лишнего.
Сомов замер на ступеньке. Фомин. Рядовой Фомин из ночной смены радиоузла. Он никого не вызывал. Громов тоже. Так кто забрал Фомина? Сомов стоял на ступеньках, не двигаясь. Мартовский ветер забирался под шинель, но он не замечал холода. Фомин. Рядовой Фомин – один из четырех подозреваемых радистов. Забрали ночью. Но он, Сомов, никого не вызывал. Громов дал карт-бланш именно ему, и только ему. Значит, кто-то работает параллельно. Или кто-то заметает следы.
Он развернулся и быстрым шагом направился к кабинету Громова. Часовой у двери козырнул, но Сомов уже стучал. Коротко, требовательно.
— Войдите.
Громов сидел над картой, красные флажки отмечали линию фронта. Поднял голову, и по его лицу Сомов понял. Полковник тоже не знал.
— Фомина забрали, — сказал Сомов без предисловий. — Ночью. Не я.
Громов медленно отложил карандаш.
— Садись.
Сомов сел. Достал пуговицу, начал крутить между пальцами. Медленно, методично.
— Я узнаю, – Громов потянулся к телефону. — Подожди здесь.
Разговор был коротким. Громов больше слушал, чем говорил. Его лицо, и без того серое от недосыпа, стало землистым.
— Особый отдел армии, – сказал он, положив трубку. — Приказ сверху. Фомина взяли по доносу. Якобы слушал немецкое радио и записывал.
— Чей донос?
— Анонимный. Подбросили в канцелярию вчера вечером.
Сомов убрал пуговицу в карман. Решение принято. Кто-то знает о моем расследовании. Невозможно. Только ты и я. Тогда кто-то догадался. Или... Сомов помолчал. Или крот почуял опасность и убирает свидетелей. Фомин мог что-то видеть, что-то знать. Громов встал, подошел к окну. За мутным стеклом серое небо, голые деревья, часовой у ворот.
— Я попробую вытащить Фомина обратно, но это займет время. Дня два, может три. Если он вообще заговорит после того, как с ним поработают.
Громов не ответил. Они оба знали методы особого отдела армии.
— Продолжай по плану, — сказал полковник наконец. — Раздавай приманку, но будь осторожен, капитан. Волк почуял охотника.
Сомов вышел во двор и закурил. Руки не дрожали, он давно отучил их от этого. Но внутри, где-то под ребрами, разливался холод. Кто-то его опередил. Кто-то достаточно умный, чтобы понять: после трех провалов начнется охота. И достаточно решительный, чтобы действовать первым. Он затянулся, выпустил дым в серое небо. «Двадцать три человека. Минус Фомин. Двадцать два. Но убрали именно Фомина. Почему его? Случайность? Или...»
— Товарищ капитан.
Голос был тихий, неуверенный. Сомов обернулся. Зоя Морозова стояла в трёх шагах, прижимая к груди папку с бумагами. Маленькая, худая, в гимнастерке не по размеру. Темные волосы забраны в тугой узел, под глазами тени. Двадцать два года, а выглядит на все тридцать. Война старит быстро.
— Слушаю, сержант.
— Вы ведь из СМЕРШа? — Она понизила голос, оглянулась. — Я хотела... Мне нужно... — Она замолчала, кусая губу. Сомов ждал. Он умел ждать. — Это, наверное, глупость, — Зоя наконец решилась. — Но вчера ночью я видела кое-что странное.
— Что именно?
— Я не спала, печатала срочный приказ. Знаете, иногда работы столько, что до утра... — Она сбилась, покраснела. — В общем, около трех часов я вышла покурить и увидела майора Белозерова.
Сомов не шевельнулся, только пуговица в кармане вдруг показалась тяжелее.
— Он шел от радиоузла. Это было странно, потому что, ну, в три часа ночи... И он нес что-то. Бумаги, кажется. Увидел меня и улыбнулся. Сказал, что не спится, решил проверить ночную смену.
— И что тут странного?
Зоя снова оглянулась. Двор был пуст, только ветер гонял прошлогодние листья.
— Он шел не к себе в кабинет. Он пошел к выходу, к воротам. А потом... — Она запнулась. — Потом я услышала мотоцикл. Далеко, за селом. И майор вернулся через полчаса, уже без бумаг.
Сомов молчал. В голове складывались кусочки мозаики, пока еще разрозненные, но уже намечающие картину.
— Почему вы рассказываете это мне?
Зоя подняла глаза, серые, усталые, но в глубине что-то мерцало, что-то похожее на страх.
— Потому что Фомина забрали. А Фомин дежурил этой ночью на радиоузле. Он мог видеть то же, что и я. — Она сглотнула. — И еще потому, что я... Я знаю майора Белозерова. Хорошо знаю. Он добрый. Он единственный здесь, кто разговаривает со мной как с человеком, а не как с... — Она махнула рукой. — Но вчера ночью, когда он улыбнулся мне... Это была не его улыбка. Понимаете? Как будто маска.
Сомов достал пуговицу. Начал крутить. Медленно, задумчиво.
— Вы понимаете, сержант, что обвиняете офицера, героя Сталинграда?
— Я никого не обвиняю, — Зоя отшатнулась. — Я просто... Я рассказала, что видела. Может, это ничего не значит? Может, у него бессонница, как у всех нас? Может...
— Может, — согласился Сомов. — Спасибо, сержант, возвращайтесь к работе. И никому, слышите, никому об этом разговоре.
Зоя кивнула и почти побежала к зданию штаба. У двери обернулась, и Сомов увидел в ее глазах то, что видел много раз за эту войну. Она уже жалела, что заговорила. Сомов не пошел за ней. Он стоял во дворе, курил вторую папиросу и думал. «Белозеров». Майор Андрей Викторович Белозеров, начальник оперативного отдела. Красавец, весельчак, душа офицерского собрания. Орден «Красная звезда», медаль за отвагу. Осознание, что это не его улыбка. Дом в Киеве разбомбили в 41-м. Мать, сестра. Классическая биография, безупречная. Слишком безупречная. 18 января он лично отнес шифровку на радиоузел. Крылов принял. Через два дня разведгруппа попала в засаду. Из двенадцати вернулись двое. Совпадение? А вчера ночью мотоцикл за селом, Фомин на дежурстве. И утром Фомина забирают по анонимному доносу.
Сомов бросил окурок, растер сапогом. «Нет, рано. Слишком рано делать выводы. Зоя влюблена в Белозерова, это видно невооруженным глазом. Влюбленные женщины замечают все. Но они же и преувеличивают». Не его улыбка. Что это значит? Может, он просто устал? Может, думал о своих погибших? А может, она права?
Сомов вернулся в свою каморку, бывшую учительскую кладовку, где пахло мелом и мышами. Сел за стол и разложил личные дела. Белозеров Андрей Викторович. Родился в 1915 году в Киеве. Отец – инженер, мать – учительница. В разведке с 1939-го. Финская война. Ранение под Сталинградом, госпиталь, возвращение в строй. Все гладко, все правильно. Сомов перевернул страницу и замер. Там была фотография. Белозеров в госпитале, 42-й год. Худой, бледный, с перевязанной головой. Рядом медсестра и врач. Но Сомов смотрел не на них, он смотрел на задний план. На окно за спиной Белозерова. На пейзаж в этом окне: характерные черепичные крыши, шпиль церкви, аккуратные немецкие домики. Это не советский госпиталь.
Сомов достал лупу, старую с треснувшим стеклом, но еще рабочую. Поднес к фотографии. На стене за кроватью Белозерова висел плакат. Буквы были размыты, но Сомов разобрал: «Für den Endsieg». За окончательную победу. Немецкий лозунг. 42-й год. Ранение под Сталинградом. Госпиталь. Немецкий госпиталь. Сомов медленно положил лупу на стол. Достал пуговицу и убрал обратно в карман. Решение принято. Теперь он знал, кого искать. Но доказательств не было. Только фотография, которую можно объяснить десятком способов. Трофейный снимок, ошибка архива, фотомонтаж. Нужно больше, нужна ловушка. Нельзя торопиться, потому что волк уже почуял охотника.
Вечером того же дня Сомов начал раздавать приманку. Вариант А. Лично Белозерову. В разговоре за ужином. Арт-дивизион. Квадрат 47-18. 22 марта. Белозеров выслушал, кивнул, улыбнулся своей обычной улыбкой.
— Хорошо, что усиливают позиции. Давно пора.
И достал серебряный портсигар с монограммой. Закурил. Посмотрел Сомову в глаза. Спокойно, открыто. «Слишком спокойно?» Или просто «хороший офицер, уставший от войны?» Сомов не знал. Пока не знал. Но через четыре дня, 22 марта, он узнает точно. Если в квадрат 47-18 упадут немецкие снаряды, значит...
Сомов вышел из столовой. Ночь была холодной, звездной. Где-то далеко за линией фронта гудели немецкие самолеты. А в кармане гимнастерки лежала латунная пуговица с гербом. Брат погиб под Харьковом. Несколько тысяч человек, как в мясорубку. Кто-то предупредил немцев. Может быть, тот же человек, что сидел сейчас в столовой и курил из серебряного портсигара. Сомов сжал пуговицу в кулаке. «Скоро», — подумал он. «Скоро я буду знать».
А в это время в тени у черного хода штаба кто-то наблюдал за ним. Огонек папиросы вспыхнул в темноте и тут же погас. Огонек папиросы в темноте — это мог быть кто угодно. Часовой, бессонный офицер, повар, вышедший подышать. Но Сомов запомнил. Он вернулся в свою каморку, не оглядываясь, зажег лампу, сел за стол, разложил бумаги. Пусть наблюдатель думает, что капитан работает. На самом деле Сомов смотрел в темное окно и ждал. Через двадцать минут мимо прошли шаги. Тяжелые, уверенные. Скрипнула дверь в конце коридора. Кабинет Белозерова. Сомов беззвучно выдохнул.
Утро двадцатого марта началось с неожиданности.
— Товарищ капитан!
Зоя Морозова стояла в дверях, бледная, с темными кругами под глазами.
— Можно войти?
Сомов кивнул. Отметил, руки девушки дрожали. Не от холода, в каморке топили.
— Я всю ночь думала... — Она села на край табурета, словно готовая вскочить в любой момент. — Вы сказали молчать, я молчала, но... — Она замолчала. Сомов ждал. Терпеливо, как учитель ждет, пока ученик соберется с мыслями. — Вчера вечером майор Белозеров, он подошел ко мне в столовой. Спросил, как дела, улыбался. А потом сказал: «Ты ведь рано встаешь, Зоя. Бессонница – плохая штука. Человек видит то, чего нет».
Сомов медленно достал пуговицу, начал крутить между пальцами.
— Он угрожал?
— Нет, — Зоя вскинула голову. — Андрей Викторович никогда. Он добрый. Просто... — Она запнулась. — Просто я вдруг поняла, что он знает. Знает, что я видела его той ночью.
— Откуда?
— Не знаю. Может, часовой рассказал? Или... — Она побледнела еще сильнее. — Или он видел меня в окно?
Сомов убрал пуговицу в карман. Решение принято.
— Зоя Николаевна, — он впервые назвал ее по отчеству. — С сегодняшнего дня вы переезжаете в комнату при радиоузле. Официально для срочной работы с документами. Там есть замок. Никуда не выходите одна, поняли?
Она кивнула. В глазах страх и что-то еще. Облегчение.
— Он ведь не... — Она не договорила.
— Идите, — мягко сказал Сомов. — И помните, вы ничего не знаете. Вы просто машинистка, которая печатает приказы.
Когда дверь закрылась, Сомов долго сидел неподвижно. Белозеров знает, что за ним наблюдают, но не знает, кто. Иначе бы не подходил к Зое. Он прощупывает, ищет источник опасности. Волк учуял капкан, но пока не понял, где именно он стоит.
21 марта. День до срабатывания ловушки А. Сомов нашел Белозерова в офицерской столовой. Тот играл в шахматы с подполковником Петровичем из артиллерии. Партия шла к эндшпилю. У Белозерова оставались король, ладья и две пешки.
— Мат в три хода, — сказал Сомов, глядя на доску.
Белозеров поднял глаза, улыбнулся.
— Вы играете, капитан?
— Немного, — в школе вел шахматный кружок.
— Так вы учитель? — Белозеров откинулся на стуле. — Математика, если не ошибаюсь.
Он не ошибался. И это значило, что Белозеров наводил справки.
— Садитесь, – майор указал на место напротив. Петрович уже вставал, признавая поражение. — Сыграем.
Сомов сел. Белозеров расставил фигуры. Быстро, уверенно. Руки у него были красивые, с длинными пальцами. Руки музыканта или хирурга. Или душителя, подумал Сомов. И тут же отогнал мысль. Рано. Доказательств нет. Первые ходы прошли в молчании. Сомов разыграл защиту Филидора. Крепкую, без претензий. Белозеров атаковал агрессивно, жертвуя пешку за инициативу.
— Говорят, вы ищете крота, — сказал Белозеров на двенадцатом ходу. Голос ровный, почти скучающий.
— Говорят, — согласился Сомов.
— И как успехи?
— Работаю.
Белозеров рокировал. Сомов заметил. Серебряный портсигар лежал на столе, рядом с захваченными фигурами.
— Знаете, капитан, — Белозеров понизил голос. — Я бы на вашем месте присмотрелся к связистам. Крылов, например. Слишком спокойный для лейтенанта. Как будто знает что-то, чего не знают другие.
Сомов поднял голову. Посмотрел Белозерову в глаза. Впервые за игру.
— Спасибо за совет, товарищ майор. Всегда рад помочь СМЕРШу.
Улыбка Белозерова была безупречной, теплой, искренней и абсолютно фальшивой. Сомов проиграл партию на тридцать втором ходу. Проиграл намеренно. Подставил ферзя под вилку коня. Пусть Белозеров думает, что имеет дело с посредственным игроком.
— Реванш? – предложил майор.
— В другой раз. Работа.
Сомов встал. Уже у двери обернулся.
— Товарищ майор, а портсигар правда отцовский?
На долю секунды, только на долю секунды, что-то мелькнуло в глазах Белозерова. Что-то холодное, острое. Потом снова теплая улыбка.
— Правда, единственное, что осталось от семьи.
— Красивая вещь, — сказал Сомов и вышел.
В коридоре он остановился. Достал пуговицу, сжал в кулаке. Белозеров врал. Монограмма на портсигаре – KW. Ни AB, ни инициала отца. Другие буквы. Чей портсигар на самом деле?
Ночь на 22 марта. Сомов не спал. Сидел у окна в темноте, смотрел на штабной двор. Луна почти полная, освещала всё серебристым светом. В 2 часа 17 минут из черного хода вышла фигура. Шинель, фуражка, походка уверенная. Белозеров. Он пересек двор, кивнул часовому у ворот, тот отдал честь и отвернулся. Майор вышел за территорию. Сомов беззвучно выскользнул из каморки через окно учительской на задний двор, вдоль забора в тени деревьев. Белозеров шел, как улица села. Не оглядывался или делал вид, что не оглядывается. У последней хаты майор остановился. Огляделся, теперь уже открыто. Сомов вжался в тень сарая, перестал дышать. Белозеров свернул за хату. Сомов подождал 10 секунд и двинулся следом.
Заросший овраг. В овраге мотоцикл. Немецкий «Цундапп» с коляской, заляпанной грязью. Рядом с мотоциклом стоял человек в гражданском. Среднего роста, плотный, в очках. Лицо интеллигентное, немолодое. Они говорили по-русски. Сомов разобрал обрывки. «Квадрат 47-18, завтра, арт-дивизион. Проверить. Может быть ловушка? Нет, информация надежная. От самого...» Сомов достал из кармана карандаш и блокнот. Записал. 2:24. Встреча с неизвестным. Передача информации. Человек в очках что-то передал Белозерову. Пакет, деньги. И сел на мотоцикл. Двигатель затарахтел. «Цундапп» развернулся и исчез в темноте, в сторону леса. Белозеров постоял минуту, глядя вслед. Потом повернулся и пошел обратно. Сомов не двигался. Ждал. Когда шаги майора стихли, он вышел из тени. Посмотрел на следы мотоцикла в грязи. Завтра в квадрат 47-18 упадут немецкие снаряды. На пустое место. Потому что никакого арт-дивизиона там нет. И тогда у Сомова будут доказательства. Но кое-что не давало покоя. Человек в очках. Кто он? Голос культурный, речь правильная. Не местный. Кто-то серьезнее.
Сомов вернулся в штаб тем же путем. Лег на койку, не раздеваясь. Уснуть не получилось.
Утро 22 марта, 10 часов. Громов вызвал Сомова в кабинет.
— Фомина отпустили.
Полковник выглядел измотанным.
— Особый отдел ничего не нашел, донос оказался ложным.
— Я знаю, кто написал донос, — сказал Сомов.
Громов поднял бровь.
— Тот же человек, которого мы ищем. Фомин дежурил в ночь, когда... — Сомов замялся. — Когда происходили определенные события. Его убрали, чтобы он не заговорил.
— Есть доказательства?
— Будут. Сегодня к вечеру.
Громов долго смотрел на него, потом кивнул.
— Действуй, капитан, но помни, нам нужен живой крот и вся его сеть.
Сомов вышел из кабинета. В коридоре стоял Белозеров, улыбался.
— Доброе утро, капитан. Как спалось?
— Спасибо, хорошо.
— Рад слышать, а то вы бледный какой-то. Переработались?
Сомов посмотрел майору в глаза, спокойно, без вызова.
— Работы много, сами понимаете.
— Понимаю.
Белозеров достал портсигар.
— Закурите?
— Не курю.
— Правильно, вредная привычка.
Он прошел мимо, насвистывая что-то веселое. Сомов проводил его взглядом. Рука сама потянулась к карману, к пуговице. Но он остановился. Не сейчас. Вечером. Вечером все решится.
Шестнадцать часов двадцать две минуты. Сомов сидел в радиоузле, рядом с лейтенантом Крыловым. Слушал эфир.
— Есть! — Крылов выпрямился. — Немецкая артиллерия. Квадрат... — Он записал координаты, сверился с картой. — 47-18. Накрытие цели. Повторяю, накрытие цели.
Сомов закрыл глаза. Вот и все. Ловушка сработала. Белозеров передал дезинформацию. Немцы ударили по пустому квадрату. Теперь у Сомова были доказательства. Он встал. Вышел из радиоузла. В коридоре остановился, привалившись к стене. Пуговица в кармане. Теплая от тепла тела. «Скоро, брат», — подумал Сомов. «Скоро».
Он пошел к кабинету Громова докладывать и не заметил, как в тени у лестницы кто-то бесшумно отступил в темноту. Огонек папиросы вспыхнул и тут же погас. Белозеров смотрел вслед капитану. Улыбка исчезла с его лица. Впервые за долгое время он не знал, что делать.
Громов слушал молча, не перебивал, не задавал вопросов. Только желваки ходили под кожей, туда-сюда, как маятник. Когда Сомов закончил, полковник долго смотрел в окно. За стеклом серело мартовское небо, низкое и тяжелое.
— Значит, Белозеров, — произнес он наконец. Не вопрос, констатация.
— Так точно. Герой Сталинграда, орден, медаль, — Громов повернулся. — Ты понимаешь, что будет, если ошибешься?
— Я видел встречу своими глазами. Слышал координаты. Немцы ударили именно туда. Видел, слышал.
Полковник тяжело опустился в кресло.
— А доказательства? Фотографии? Свидетели?
— Сержант Морозова видела его ночные отлучки. Монограмма на портсигаре – KW, не его инициалы. Он лгал о происхождении вещи.
— Косвенные улики. Любой военный трибунал...
— Товарищ полковник, — Сомов подался вперед. — Мы можем арестовать его сейчас, но тогда потеряем канал связи, потеряем связника, потеряем всю сеть.
Громов прищурился.
— Что предлагаешь?
— Радиоигру.
Идея была простой, как все гениальные идеи, и смертельно опасной, как все, что касалось Абвера. Белозеров не знает, что раскрыт. Думает, что ловушка провалилась, ведь он предупредил связника о возможной подставе. Но немцы все равно ударили по квадрату. Значит, информация показалась им достаточно ценной. Значит, канал работает.
— Мы берем Белозерова под полный контроль, — объяснял Сомов. — Каждое его донесение проходит через нас. Мы решаем, что он передает. Дезинформация, подготовленная штабом фронта. Немцы думают, что получают разведданные от надежного агента, а получают туман.
Громов молчал.
— Операция «Туман», — продолжил Сомов. — Мы не просто ловим крота, мы превращаем его в наше оружие.
— А если он заподозрит?
— Не заподозрит. Для этого нужно, чтобы все выглядело естественно. Никаких арестов. Никаких допросов. Он продолжает работать, встречаться со связником, передавать информацию. Только информация будет отредактированной.
Полковник потер переносицу. Сомов видел, он борется с собой. Старая школа требовала взять, допросить, расстрелять. Новые методы казались слишком сложными, слишком рискованными.
— В 37-м, — вдруг сказал Громов, — я подписывал приговоры. Враги народа, шпионы, диверсанты. — Он поднял глаза. — Половина из них были невиновны. Я это знал. И все равно подписывал.
Сомов молчал.
— Сейчас другое дело. Сейчас у меня есть ты. Человек, который не торопится, который собирает доказательства. — Громов тяжело поднялся. — Действуй, капитан. Но помни, одна ошибка, и мы оба пойдем под трибунал. Я за укрывательство врага, ты за срыв операции.
— Понимаю.
— Нет, — полковник покачал головой. — Не понимаешь. Пока не понимаешь.
Вечером того же дня Сомов вызвал лейтенанта Хромова. Мишка влетел в каморку как ураган, молодой, горячий, с горящими глазами. Двадцать три года, а уже два ранения и медаль за отвагу. Сомов выбрал его не случайно. Парень был предан, смел и, главное, ненавидел Белозерова интуитивно, еще до всяких подозрений. «Слишком гладкий», — говорил Хромов. «Слишком правильный, как картинка из журнала». «Теперь эта интуиция пригодится».
— Садись, — Сомов указал на табурет. — Слушай внимательно. Повторять не буду.
Он говорил полчаса. Хромов слушал, не перебивая. Только желваки ходили под кожей. Как у Громова недавно.
— Сволочь! — выдохнул он, когда Сомов закончил. — Я знал. Чувствовал.
— Чувство, не доказательство. Но теперь-то доказательство есть. Берем его?
— Нет.
Хромов скривился.
— Как нет? Он же...
— Он наш ключ к связнику. Курту Вайсману. К агентурной сети Абвера на всем фронте.
Сомов достал из кармана пуговицу. Покрутил между пальцев.
— Мой брат погиб в первый день войны. От пули диверсанта. Я мог бы мстить, ловить и убивать. Но это эмоции. А война выигрывается математикой.
— Математикой?
— Один пойманный агент – минус сто погибших солдат. Одна раскрытая сеть – минус тысяча. — Сомов убрал пуговицу в карман. — Белозеров – не цель. Белозеров – средство.
Хромов помолчал, потом кивнул медленно, неохотно.
— Что делать?
— Следить незаметно. Фиксировать каждый его шаг, каждую встречу, каждый разговор.
— А если он попытается бежать?
— Не попытается. Ему некуда бежать. Для немцев он ценный агент. Для нас пока еще герой войны. Он будет держаться до последнего.
— А Морозова? Она же видела.
— Морозова под защитой. Комната при радиоузле. Замок. Никуда одна не выходит. — Сомов помедлил. — Но ты прав. Она слабое звено. Белозеров знает, что она что-то видела. И он... Ей нравится.