Хромов скривился.
— Влюблена в предателя. Классика.
— Она не знает, что он предатель. И не должна узнать. Пока.
Три дня прошли в напряженном ожидании. Сомов почти не спал. Сидел в своей каморке, анализировал данные, чертил схему связей. Хромов докладывал каждые четыре часа. Белозеров ведет себя спокойно, работает, шутит с офицерами, играет в шахматы с подполковником Петровичем. Как будто ничего не случилось.
На четвертый день пришла шифровка из Москвы. Громов вызвал Сомова ночью, в два часа.
— Читай.
Сомов взял листок. Буквы плясали перед глазами от усталости. «Операция "Туман" санкционирована. Полномочия подтверждены. Агента "Филина" использовать для дезинформации противника. Ликвидация только по особому приказу. Ответственный капитан Сомов Е.П. Подпись: заместитель начальника ГУКР СМЕРШ».
— Поздравляю, — сухо сказал Громов. — Теперь ты официально отвечаешь за все.
Сомов сложил листок. Руки не дрожали. Он давно научился контролировать тело.
— Мне понадобится доступ к шифровальной службе и право редактировать исходящие донесения Белозерова.
— Получишь.
— И еще одно, — Сомов помедлил. — Агент «Сойка».
Громов замер.
— Откуда ты?
— Мария Дементьева, 26 лет. Заброшена Абвером в октябре 43-го. Поймана, перевербована, работает под нашим контролем. — Сомов смотрел прямо в глаза полковнику. — Она проходила подготовку в абверовской школе в Борисове вместе с другими агентами.
— И что?
— Она может знать Белозерова, знать его настоящее имя. Настоящую историю.
Громов молчал долго. Потом тяжело вздохнул.
— Ты хороший охотник, капитан. Слишком хороший.
Он достал из сейфа тонкую папку.
— «Сойка» сейчас в Виннице. Работает на нашей радиостанции, передает немцам то, что мы ей даем.
— Мне нужно с ней поговорить.
— Это опасно, если Белозеров узнает.
— Не узнает. Я поеду сам. Тихо. Без документов СМЕРШа.
Громов покачал головой.
— Ты сумасшедший.
— Возможно. Но у нас осталось 12 дней до наступления. И я должен знать всё о «Филине». Всё значит всё.
Утром 26 марта Сомов выехал в Винницу. Перед отъездом он зашел к Зое Морозовой. Она сидела в маленькой комнате при радиоузле, бледная, с темными кругами под глазами. Не спала, это было видно.
— Как вы? – спросил Сомов.
— Нормально, – она попыталась улыбнуться. — Скучно только, сижу тут, как в тюрьме.
— Это для вашей безопасности.
— Я знаю, – Зоя помолчала. — Товарищ капитан, он правда... Андрей Викторович, он правда...?
Она не договорила, но Сомов понял.
— Пока ничего не доказано, — мягко сказал он. — Идет проверка. Обычная процедура.
— Но вы же думаете, что он...
— Я ничего не думаю. Я собираю факты.
Зоя отвернулась. Сомов видел, как дрожат ее плечи.
— Он был добрый ко мне, — прошептала она. — Единственный, кто относился как к человеку. Не как к машинистке, не как... — Она всхлипнула. — Я хотела дожить до победы. Родить детей. А теперь...
Сомов положил руку ей на плечо. Осторожно, почти невесомо.
— Вы доживете, обещаю.
Он вышел, не оглядываясь. В коридоре стоял старшина Жуков, комендант, лицо в оспинах. Смотрел на Сомова тяжелым взглядом.
— Что с девочкой? – спросил он. — Бледная стала, не ест почти.
— Устала, много работы.
— Работы? – Жуков покачал головой. — Я ее с первого дня знаю, как дочь мне. Если кто обидит, убью.
Сомов кивнул и пошел дальше. За спиной скрипнула дверь. Жуков вошел к Зое. Сомов слышал его глухой голос. Что-то утешающее, отеческое. «Хороший человек», – подумал Сомов. «Жаль, что хорошие люди на войне умирают первыми».
Машина ждала у ворот. Хромов сидел за рулем. Сомов взял его с собой. На заднем сидении лежал вещмешок с сухпайком и фляга с водой. Дорога до Винницы восемь часов, если повезет. Сомов сел в машину, достал пуговицу, покрутил между пальцев. «Сойка знает что-то важное», — думал он. «Что-то, что изменит все». Машина тронулась. За околицей в овраге, где четыре дня назад Сомов видел встречу Белозерова со связником, что-то блеснуло. Солнечный луч на стекле. Или на линзе бинокля. Сомов не заметил. А человек в овраге заметил всё. И уже доставал из кармана блокнот, чтобы записать номер машины, время отъезда и направление. Курт Вайсман, «Садовник», не зря получил своё прозвище. Он умел ждать. И умел наблюдать. Охота продолжалась. Только теперь непонятно было, кто охотник, а кто дичь.
Дорога до Винницы заняла 11 часов. Трижды останавливались на контрольно-пропускных пунктах. Дважды объезжали разбитые участки. Весенняя распутица превратила проселки в непролазное месиво. Один раз пережидали в лесополосе колонну немецких пленных. Серые шинели, опущенные головы, конвой с собаками. Хромов вел машину молча. Только когда миновали Умань, спросил.
— Товарищ капитан, а эта «Сойка», она надежная?
Сомов не ответил. Смотрел в окно на проплывающие мимо сожженные хаты, почерневшие печные трубы. Все, что осталось от деревни.
— Надежных нет, — сказал он наконец. — Есть полезные.
Конспиративная квартира располагалась на окраине Винницы, в уцелевшем двухэтажном доме с заколоченными окнами первого этажа. Во дворе сарай, колодец, старая яблоня. Обычный дом, каких тысячи. На втором этаже их встретил капитан госбезопасности. Сухой, желчный, с нездоровым цветом лица.
— Дементьева готова, — сказал он вместо приветствия. — Только учтите, она нервничает. Третий день почти не спит.
— Почему?
— Говорит, чувствует что-то. — Капитан поморщился. — Бабские штучки. Но радиосвязь с центром поддерживает исправно. Немцы ей верят.
Сомов кивнул.
— Оставьте нас.
Мария Дементьева, агент «Сойка», сидела у окна, закрытого тяжелой шторой. Двадцать шесть лет, а выглядела на все сорок. Впалые щеки, темные круги под глазами, седая прядь в русых волосах. Когда Сомов вошел, она не встала, только повернула голову, медленно, как птица.
— Вы из Москвы? – спросила она.
— Из штаба фронта.
— А, — она потеряла интерес. — Значит, опять вопросы.
Сомов сел напротив, достал пуговицу, положил на стол между ними.
— Расскажите мне про Борисов.
Дементьева вздрогнула. Впервые посмотрела ему в глаза. И Сомов увидел в ее взгляде что-то похожее на надежду.
— Вы знаете про школу?
— Знаю, но хочу услышать от вас.
Она помолчала. Потом заговорила. Тихо, монотонно, как будто читала протокол.
— Абверкоманда 203. Школа диверсантов в Борисове. Я попала туда в августе 43-го. Нас было 20 человек в группе. Все женщины. Готовили радисток для заброски в советский тыл.
— Кто руководил подготовкой?
— Гауптман Фишер. Но он так, администратор. Настоящий хозяин другой.
Сомов подался вперед.
— Кто?
— Мы звали его Профессор. Немолодой, интеллигентный, в очках... Говорил по-русски без акцента. Лучше, чем я. — Она усмехнулась. — Знал русскую литературу, историю. Цитировал Пушкина. Однажды поправил меня, когда я неправильно процитировала Лермонтова.
Сомов достал из кармана сложенный лист бумаги. Развернул. На листе карандашный набросок. Немолодое лицо, очки, высокий лоб.
— Он?
Дементьева взяла рисунок. Руки ее дрожали.
— Похож. Очень похож. Только... — Она провела пальцем по бумаге. — У него шрам, маленький, над левой бровью, почти незаметный.
Сомов забрал рисунок, сделал пометку карандашом.
— Что еще о нем знаете?
— Его настоящее имя Курт Вайсман. До войны был профессором в каком-то немецком университете. Славистика. — Она поежилась. — Он особенный. Не кричит, не бьет. Но от него холодно. Как от покойника.
— Вы видели его после заброски?
— Нет, но слышала по радио. Он ведет некоторых агентов лично, особо ценных.
Сомов достал из планшета фотографию. Белозеров – парадный снимок. Орден на груди. Уверенная улыбка.
— А этого человека видели? В школе или где-то еще?
Дементьева взяла фотографию, долго смотрела.
— Нет, но...
— Что?
— Профессор однажды упоминал агента, своего лучшего агента. Называл его... — Она наморщила лоб, вспоминая. — «Филин». Говорил, что «Филин» сидит так высоко, что видит все поле боя.
Сомов почувствовал, как холодеет спина.
— Когда это было?
— В сентябре, перед моей заброской. Профессор хвастался перед Фишером. Думал, я не слышу.
— Что именно он говорил?
Дементьева закрыла глаза, восстанавливая в памяти.
— Сказал: «Филин стоит целой дивизии. Благодаря ему мы знаем каждый шаг русских на южном направлении». — Она открыла глаза. — А потом добавил странное: «И он даже не догадывается, как глубоко увяз».
Сомов не шевелился. Только пуговица в его пальцах медленно вращалась. Раз, другой, третий.
— Что значит «не догадывается»?
— Не знаю, но профессор смеялся. Он редко смеется.
Хромов ждал во дворе, курил у колодца.
— Узнали что-то, товарищ капитан?
Сомов не ответил. Стоял, глядя на яблоню. Старую, корявую, с набухающими почками. Весна. Скоро зацветет. «Он даже не догадывается, как глубоко увяз». «Что это значит?» «Белозеров. Опытный агент. Работает минимум с сорок второго. Он прекрасно знает, что делает. Или... Или не знает?»
Сомов вспомнил портсигар. Монограмма KW – не инициалы Белозерова, не инициалы его отца. Тогда чьи? Курт Вайсман, KW. Подарок от куратора? Или что-то большее? Знак принадлежности? Метка? И еще. Белозеров соврал о портсигаре. Сказал отцовский. Но его отец расстрелян в 37-м как враг народа. Мать умерла в лагере. Белозеров сменил фамилию, чтобы скрыть прошлое. Немцы узнали и использовали. Шантаж. «Он даже не догадывается, как глубоко увяз». А если Белозеров не предатель по убеждению? Если его сломали документами, угрозами, обещаниями? Если он до сих пор думает, что сможет выкрутиться, что передает немцам только малозначительную информацию? Тогда Вайсман гений. Он не просто завербовал агента. Он создал марионетку, которая дергается за ниточки и не видит кукловода.
— Товарищ капитан? — Хромов тронул его за плечо. — Вы в порядке?
Сомов убрал пуговицу в карман. Решение принято.
— Едем обратно, срочно.
На полпути к Новой Одессе их остановил военный патруль. Старший, пожилой старшина с обветренным лицом, долго изучал документы.
— Штаб фронта? – переспросил он. — Так там шум, товарищ капитан. Час назад передали по рации.
Сомов похолодел.
— Какой шум?
— Не знаю точно, что-то про диверсию или покушение.
Старшина вернул документы.
— Езжайте осторожно, на дорогах неспокойно.
Хромов выжал газ. Машина рванула вперед, подпрыгивая на ухабах. Сомов молчал. Смотрел на дорогу и думал. «Зоя. Зоя в штабе. Одна». «Нет, не одна. Жуков обещал присмотреть. И комната при радиоузле. С замком». Но Белозеров знает, что она видела его той ночью. Знает и молчит. Ждет удобного момента. «Если кто обидит, убью», — сказал Жуков. «Хороший человек. Но против профессионала. Что он сможет?»
В Новую Одессу въехали затемно. У ворот штаба усиленный караул. Бойцы с автоматами, прожектор бьет в лицо.
— Документы.
Сомов предъявил удостоверение. Часовой козырнул, но лицо осталось напряженным.
— Товарищ капитан, вас полковник Громов ждет. Срочно!
В штабе суета, беготня, хлопанье дверей. Сомов поднялся на второй этаж. У кабинета Громова стоял конвой, двое автоматчиков. Громов сидел за столом. Перед ним разложенные бумаги. Поднял голову, и Сомов увидел в его глазах что-то новое. Не усталость. Страх.
— Закрой дверь, — сказал полковник. — И сядь.
Сомов сел.
— Что случилось?
Громов помолчал. Потом сказал тихо, почти шепотом.
— Два часа назад на командующего фронтом совершено покушение. Взрыв на дороге. Генерал жив, чудом. Водитель и адъютант погибли.
Сомов не шевелился.
— Белозеров?
— Не знаю, но маршрут знали семь человек, — Громов посмотрел ему в глаза. — Семь, капитан, как в январе с разведгруппой.
Сомов медленно достал из кармана пуговицу, положил на стол.
— Я знаю, кто такой Вайсман, и знаю, как его взять.
Громов смотрел на пуговицу, потом на Сомова.
— Говори.
— Но сначала, где Зоя Морозова?
Громов не ответил. И по его молчанию Сомов понял. Случилось то, чего он боялся больше всего.
— Где Зоя Морозова? — повторил Сомов.
Громов тяжело поднялся из-за стола, подошел к окну, заклеенному крест-накрест бумажными полосами.
— Жива. Пока.
— Что значит «пока»?
— Час назад ее нашли в подвале радиоузла. Без сознания. Удар по голове.
Громов обернулся.
— Жуков нашел. Услышал шум, спустился. Она лежала у передатчика.
Сомов сжал пуговицу так, что края впились в ладонь.
— Белозеров.
— Его в штабе не было с шести вечера. Уехал якобы в арт-дивизион согласовывать позиции. Вернулся двадцать минут назад.
Громов помолчал.
— Алиби железное. Его видели десятки людей.
— Значит, не сам. Куратор. Вайсман. Кто?
Сомов коротко пересказал показания Дементьевой. Про профессора, про агента «Филин», который стоит целой дивизии. Про шрам над левой бровью и русский без акцента. Монограмма на портсигаре Белозерова. KW. Закончил он.
— Курт Вайсман. Подарок куратора. Или напоминание, кому он принадлежит.
Громов вернулся к столу. Сел. Потер виски.
— Покушение на командующего, — сказал он. — Взрыв на дороге. Фугас заложили ночью. Сработал радиовзрыватель. Профессиональная работа.
— Маршрут знали семь человек?
— Да. И Белозеров один из них. Он передал информацию Вайсману о той диверсионной группе.
— Доказательства?
Сомов достал блокнот. Положил на стол.
— Запись встречи 22 марта. 2 часа 24 минуты ночи. Овраг за околицей. Белозеров и неизвестный. Теперь я знаю, что это Вайсман. Обрывки разговора. Квадрат 47-18. Завтра. Арт-дивизион. Может быть, ловушка.
— Это было пять дней назад.
— Да, они проверяли мою дезинформацию, убедились, что ловушка. И перешли к главному удару, покушению на командующего.
Громов долго молчал. За окном взревел мотор грузовика, мелькнули фары.
— Что с Морозовой? – спросил Сомов.
— В санчасти. Врач говорит сотрясение мозга, но жить будет. Повезло, удар пришелся вскользь. Она что-то видела или слышала, поэтому ее хотели убрать.
— Или предупредить, — Громов посмотрел ему в глаза. — Она ведь влюблена в него, капитан. Ты сам говорил, слабое звено. Может, решили припугнуть, чтобы молчала.
Сомов покачал головой.
— Нет, Вайсман не пугает. Он убирает свидетелей. Если бы Жуков не услышал шум...
Он не договорил. Встал.
— Мне нужно её увидеть.
— Она без сознания.
— Все равно.
Санчасть располагалась в бывшем школьном спортзале. Койки в два ряда, запах карболки, тусклый свет керосиновых ламп. Зоя лежала у дальней стены. Голова перебинтована, лицо белое, как бумага. Дышала ровно, но глаза закрыты. Сомов сел на табурет рядом с койкой. Посмотрел на ее руки, тонкие, с обломанными ногтями. Руки машинистки, которая печатает по 12 часов в сутки. 22 года. Родители погибли при бомбежке. Влюбилась в предателя. Он вспомнил, как она смотрела на Белозерова в столовой. С надеждой, с обожанием, как смотрят на героя из кинофильма. А герой хотел ее убить.
— Товарищ капитан...
Сомов обернулся. В дверях стоял Хромов, бледный, с автоматом на плече.
— Что?
— Белозеров в штабе. Громов приказал за ним следить, но... — Хромов замялся. — Он ведет себя странно.
— Как именно?
— Спокойно. Слишком спокойно. Шутит с офицерами, угощает папиросами из своего портсигара, как будто ничего не случилось.
Сомов кивнул, встал.
— Он не знает, что Зоя жива. Думает, что она... Думает, что куратор довел дело до конца.
Сомов посмотрел на Хромова.
— Это наш шанс.
Кабинет Громова, карта на стене, красные и синие стрелки, кружки, пунктиры, линия фронта, изломанная, как кардиограмма умирающего.
— План такой, — сказал Сомов. — Мы даем Белозерову информацию о новом маршруте командующего. Завтра, десять утра, инспекция позиций под Винницей. Маршрут через Веселый Кут.
Громов нахмурился.
— Ты хочешь использовать командующего как приманку?
— Нет, командующий поедет другой дорогой. А по этому маршруту поедет пустая машина с охраной. И мы. Засада на засаду.
— Да, Вайсман не удержится. После неудачного покушения он захочет закончить дело. Лично проконтролировать.
Громов долго молчал. Потом спросил.
— А Белозеров?
— Остается на месте. Пусть думает, что операция идет по плану. Когда возьмем Вайсмана, возьмем и его.
— Если возьмем.
— Возьмем.
Сомов сказал это так, что Громов не стал спорить.
Ночь перед операцией. Сомов сидел в своей каморке, бывшей учительской кладовке. Перед ним блокнот с записями, карта района, фотография Вайсмана, присланная из Москвы по запросу Громова. Немолодое интеллигентное лицо. Очки в тонкой оправе. Аккуратные усы. Шрам над левой бровью. Едва заметный, но Дементьева не ошиблась. Профессор славистики из Гейдельберга. Цитирует Пушкина и Лермонтова. Готовит диверсантов и убивает свидетелей. Сомов достал пуговицу. Положил на стол рядом с фотографией. Брат погиб в первый день войны. От пули диверсанта. Может быть того самого, которого готовил Вайсман? Нет, не думай об этом. Думай о завтрашнем дне.
Стук в дверь.
— Войдите.
Хромов. Лицо серое от недосыпа, но глаза горят.
— Товарищ капитан, Зоя Морозова пришла в сознание. Санчасть. Три часа ночи.
Зоя смотрела на Сомова. Взгляд мутный, но осмысленный. Губы шевелились, но голос был едва слышен.
— Я видела, — прошептала она. — Видела его.
— Кого?
— В очках. Немолодой. Говорил по-русски, без акцента.
Сомов наклонился ближе.
— Что он говорил?
— Спрашивал, где капитан Сомов. Я не сказала. — Она закрыла глаза. — Потом удар.
— Он был один?
— Нет, еще кто-то. Не видела лица, но голос...
— Чей голос?
Зоя открыла глаза. В них стояли слезы.
— Андрей Викторович, — прошептала она. — Это был голос Андрея Викторовича. Он сказал: «Быстрее, нас ждут».
Сомов выпрямился. Белозеров был там. Не в арт-дивизионе, там.
— Спасибо, Зоя, отдыхай.
Она схватила его за руку. Пальцы холодные, слабые.
— Он... он предатель, Андрей Викторович.
Сомов помолчал. Потом сказал тихо, но твердо.
— Да.
Она отпустила его руку, отвернулась к стене. Сомов вышел.
Четыре часа утра. Совещание в кабинете Громова. Присутствуют: Громов, Сомов, Хромов, командир комендантского взвода, два снайпера из отдельной роты.
— Маршрут через Веселый Кут, — говорил Сомов, водя карандашом по карте. — Здесь поворот. Дорога идет вдоль оврага. Идеальное место для засады. Если Вайсман думает, как я, он будет здесь.
— А если не будет? – спросил командир взвода.
— Тогда мы ничего не теряем, но он будет. После провала первого покушения он не может рисковать, должен убедиться лично.
Громов кивнул.
— Группа захвата, 12 человек. Снайперы на высотах. Машина с охраной, приманка. — Он посмотрел на Сомова. — Ты едешь в машине?
— Да.
— Это самоубийство.
— Это единственный способ. Вайсман должен увидеть, что машина настоящая. С офицерами, с охраной. Иначе не клюнет.
Громов помолчал, потом сказал.
— Хорошо, выезд в 6 утра. До рассвета нужно занять позиции.
Пять тридцать. Сомов стоял во дворе штаба. В кармане пуговица, в кобуре ТТ. На душе странное спокойствие. Хромов подошел, протянул флягу.
— Чай, горячий.
Сомов отпил, вернул флягу.
— Спасибо, Миша.
— Товарищ капитан, — Хромов замялся. — Если что...
— Ничего не будет, — Сомов улыбнулся. — Сегодня мы берем профессора, а потом «Филина».
Из штаба вышел Белозеров, свежий, выбритый, улыбающийся. Портсигар в руке, серебряный, с монограммой KW.
— Доброе утро, товарищи! – сказал он весело. — Ранние пташки ловят червячка, да?
Сомов посмотрел ему в глаза.
— Да, — сказал он, — именно так.
Белозеров улыбнулся. Но что-то мелькнуло в его взгляде на долю секунды. Что-то похожее на страх. Он чувствует, не знает, но чувствует. Сомов отвернулся, сел в машину.
— Поехали, дорога на Винницу.
Рассвет. Туман над полями, густой, молочный, скрывающий все на расстоянии двадцати метров. Идеальная погода для засады. Сомов смотрел в окно. Мимо проплывали обгоревшие остовы домов, воронки от снарядов, покосившиеся столбы без проводов. «Веселый Кут. Здесь в марте погибли два полка. Здесь из-за информации, которую передал Белозеров».
Машина замедлила ход. Впереди поворот. Овраг справа, роща слева. Водитель обернулся.
— Товарищ капитан, здесь?
— Здесь.
Сомов достал пуговицу. Посмотрел на нее в последний раз. «Брат, это для тебя». Убрал в карман. И в этот момент из тумана ударил пулемет. Пулемет бил короткими очередями, профессионально, экономно. Пули прошили капот, разбили лобовое стекло. Водитель дернулся и обмяк на руле. Сомов уже был на земле. Выкатился через правую дверь, упал в канаву. Рядом плюхнулся Хромов, матерясь сквозь зубы.
— Справа, из оврага! — крикнул он. — Двое, может, трое!
Сомов выглянул. Туман редел. У края оврага силуэты. Один за пулеметом, второй чуть в стороне, с автоматом. Третий... Третий стоял в полный рост. Среднего роста, плотный, в очках. Гражданская одежда. Вайсман.
— Капитан Сомов! — голос из тумана, чистый русский без акцента. — Я знаю, что вы там. Выходите, поговорим, как цивилизованные люди.
Сомов не ответил. Рука нащупала пуговицу в кармане. Он знал, откуда звук.
— Ваша ловушка была неплоха, — продолжал Вайсман. — Но «Филин» — мой лучший ученик. Он почувствовал подвох еще вчера. Маршрут, который вы ему дали, слишком удобный, слишком очевидный.
Хромов показал жестом: «Обойду слева». Сомов кивнул.
— Профессор! — крикнул он, выигрывая время. — Курт Вайсман, если не ошибаюсь. Славист из Гейдельберга.
Пауза, потом смех. Негромкий, интеллигентный.
— А вы сделали домашнее задание, капитан. Впечатляет. Учитель математики из Калуги. И такой талант к разведке. Жаль, что мы на разных сторонах.
Хромов уже полз по канаве, огибая позицию немцев.
— Портсигар с вашими инициалами, — сказал Сомов. — Неосторожно. Или это было намеренно? Напоминание Белозерову, кто его хозяин?
Снова смех.
— Вы умнее, чем я думал. Да, напоминание. Андрей Викторович иногда забывал свое место. Мечтал о подвигах, об орденах, о чистой совести. Приходилось напоминать. Он давно продан. С того дня, когда мы показали ему документы о расстреле отца. И письмо матери из лагеря. Последнее письмо.
Сомов стиснул зубы. Шантаж. Как и думал.
— Он мог отказаться.
— Мог, но тогда документы ушли бы в НКВД. Сын врага народа, сменивший фамилию, пробравшийся в штаб фронта. Как думаете, долго бы он прожил?
Хромов был уже в 20 метрах от пулеметчика.
— Выходите, капитан! – голос Вайсмана стал жестче. — У меня мало времени. Через час здесь будут ваши патрули. Мне нужно только одно – знать, что именно вы передали в Москву. И тогда я уйду, а вы, возможно, останетесь живы.
Тянет время. Ждет подкрепление. Или... И тут Сомов понял. Белозеров. Он едет сюда.
— Хромов! — крикнул он. — Сзади!
Поздно. Из тумана за их спинами вынырнул «Виллис». За рулем майор Белозеров. В руке пистолет. Хромов обернулся, но Белозеров выстрелил первым. Пуля ударила лейтенанта в плечо. Он упал.
— Миша!
Сомов скинул ТТ, но Белозеров уже был рядом, прикрываясь машиной.
— Бросьте оружие, капитан! — сказал он. Голос ровный, но лицо бледное, напряженное. — Пожалуйста, не хочу вас убивать!
Сомов медленно опустил пистолет. Не бросил, опустил.
— Андрей Викторович! — сказал он тихо. — Зоя жива, она все рассказала!
Белозеров вздрогнул.
— Врете! Сотрясение мозга! Удар прошел вскользь.
— Она видела вас в подвале, с Вайсманом. Слышала ваш голос.
Белозеров молчал. Пистолет в его руке дрогнул.
— Она любила вас, — продолжал Сомов. — До последнего не хотела верить.
— Замолчите.
— Два полка под Веселым Кутом. Разведгруппа в январе. Двенадцать человек. Вернулись двое. Батальон в феврале. Сколько еще, Андрей Викторович? Сколько людей погибло из-за информации, которую вы передали?
— Я не хотел, — голос Белозерова сорвался. — Вы не понимаете, они... Они знали про отца, про мать. Если бы я отказался, вас бы расстреляли, как врага народа.
— Да.
Сомов кивнул.
— Мой брат погиб в первый день войны. От пули диверсанта. Ему было двадцать три года. Как Хромову.
Он достал из кармана пуговицу. Латунную, с гербом. Показал Белозерову.
— Это от его шинели. Единственное, что осталось.
Белозеров смотрел на пуговицу. Пистолет в его руке опустился.
— Я... – начал он.
— «Филин»! – резкий голос Вайсмана из тумана. — Кончайте с ним! Уходим!
Белозеров обернулся. И в этот момент Сомов выстрелил. Не в Белозерова. В пулеметчика, который поднялся, чтобы лучше видеть. Попал в грудь. Немец упал. Белозеров застыл. Потом медленно повернулся к Сомову.
— Вы могли убить меня.
— Мог.
— Почему?
Из тумана раздались выстрелы. Автоматные очереди. Крики. Топот сапог. Группа прикрытия. Громов все-таки прислал людей. Вайсман побежал к оврагу. Сомов видел его силуэт. Плотный, сутулый, удивительно быстрый для своего возраста.
— Стоять!
Сомов бросился за ним. Ноги скользили по мокрой траве. Туман слепил глаза. Вайсман обернулся. Блеснули очки. В руке Вальтер. Выстрел. Пуля обожгла плечо Сомова. Вскользь, но больно. Он упал, перекатился, выстрелил в ответ. Промах. Вайсман уже был у оврага. Еще секунда — и скроется. И тут из тумана вынырнула фигура. Хромов. Бледный, левая рука висит плетью, но в правой — ТТ.
— Стоять, сука!
Вайсман обернулся. Поднял пистолет. Два выстрела слились в один. Вайсман покачнулся. На груди расплылось темное пятно. Он посмотрел на Хромова с каким-то удивлением, словно профессор, получивший неправильный ответ от студента.
— Варвары, — прошептал он по-немецки. И упал.
Через час туман рассеялся. На дороге три тела. Пулеметчик, автоматчик, Вайсман. Все мертвые. Хромова увезли в санчасть. Ранение серьезное, но жить будет. Сомов сидел на подножке «Виллиса», прижимая к плечу окровавленный бинт. Рядом стоял Громов. Приехал лично, как только услышал о стрельбе.
— Белозеров? – спросил полковник.
— Там.
Белозеров сидел в стороне, под охраной двух автоматчиков. Руки связаны, лицо пустое, неподвижное.
— Он не сопротивлялся, – сказал Сомов. — Когда наши подошли, просто встал и поднял руки.
Громов кивнул.
— Что с ним будет?
— Трибунал. Расстрел.
Сомов посмотрел на Белозерова. Тот сидел, опустив голову. Портсигар, серебряный, с монограммой KW, лежал на земле рядом, выпал из кармана.
— Он мог уйти с Вайсманом, — сказал Сомов. — Мог застрелить меня, не стал.
— И что?
— Ничего, просто, — Сомов замолчал.
Громов положил руку ему на здоровое плечо.
— Ты сделал свою работу, капитан. Канал закрыт. Профессор мертв. Операция «Туман» завершена успешно.
— А Фомин?
— Выпустили вчера. Особый отдел признал донос ложным.
Сомов кивнул. Достал из кармана пуговицу. Посмотрел на нее. «Брат, я сделал, что мог».
— Товарищ капитан.
Сомов обернулся. К нему бежала Зоя Морозова. Голова перевязана, лицо бледное, но глаза живые.
— Зоя, тебе нельзя!
— Мне сказали, что вы ранены!
Она остановилась, тяжело дыша.
— Я хотела...
Она увидела Белозерова. Замерла. Белозеров поднял голову. Их взгляды встретились.
— Зоя, — сказал он хрипло. — Прости.
Она молчала. Потом медленно подошла к нему. Автоматчики напряглись, но Сомов махнул рукой.
— Пусть.
Зоя остановилась в двух шагах от Белозерова. Долго смотрела на него.
— Я верила вам, — сказала она тихо. — Я думала, вы герой.
— Я хотел быть героем, правда хотел. Но выбрали другое.
Белозеров опустил голову.
— Да.
Зоя отвернулась, подошла к Сомову.
— Товарищ капитан, — сказала она, — разрешите вернуться к работе. Радиоузел без меня...
— Завтра, — сказал Сомов, — сегодня отдыхать.
Она кивнула, пошла к машине, не оглядываясь.
Вечер, штаб, бывшая школа в селе Новая Одесса. Сомов сидел в своей каморке, бывшей учительской кладовке. Рука на перевязи, в голове гул. На столе папка. Дело агента «Филин» закрыто. Рядом другая папка. Дело агента «Сойка» продолжается. И третья, тонкая, новая. Абверкоманда 203. Школа диверсантов. Борисов. Список выпускников. 20 женщин-радисток. Дементьева одна из них. Остальные девятнадцать внедрены в советском тылу. Работают. Передают. Ждут. Война продолжается.
Стук в дверь.
— Войдите.
Громов. В руках бутылка и два стакана.
— Трофейный коньяк, — сказал он. — Из вещей Вайсмана.
Сомов усмехнулся.
— Символично.
Громов налил, они выпили молча.
— Москва довольна, — сказал полковник. — Завтра придет приказ о награждении. Орден Красной Звезды.
— Как у Белозерова.
— Да, как у Белозерова.
Сомов покрутил пуговицу в пальцах.
— Знаете, товарищ полковник, он ведь не был злодеем, не был фанатиком. Просто испугался. Один раз испугался. И потом уже не смог остановиться.
Громов кивнул.
— Так обычно и бывает. Один шаг, потом второй. Потом некуда отступать.
— Вы в тридцать седьмом...
— Да.
Громов налил еще.
— Я тоже сделал шаг. И второй, и третий. Разница только в том, что я подписывал приговоры своим, а он передавал информацию чужим.
— И кто хуже?
Громов не ответил. Выпил, встал.
— Отдыхай, капитан. Завтра новое дело. Есть информация о группе диверсантов под Одессой. Абвер готовит что-то серьезное.
Он ушел. Сомов остался один. За окном темнело. Где-то далеко гремела артиллерия. Фронт жил своей жизнью. Он открыл папку с выпускниками абверовской школы. Девятнадцать имен. Девятнадцать лиц на фотографиях. Молодые, испуганные, решительные. Кто-то из них сейчас сидит в советском штабе, печатает приказы, передает шифровки. Ждет. Сомов убрал пуговицу в карман, взял карандаш и начал читать первое дело. За окном догорал закат. Багровый, тревожный. Последний закат марта 44-го. Впереди было еще 14 месяцев войны. Капитан Сомов знал: его работа только начинается.