Устремлённые, 370 глава
Утро или вечер? За окном было белёсо, как в поздних сумерках или перед рассветом. В углу спальни теплился ночник в виде оранжевой божьей коровки, которая отбрасывала на потолок тёплый кружок света.
Марья перевернулась на бок, приподнялась, подпёрла щеку согнутой в локте рукой и приступила к любимому запретному занятию: стала рассматривать спящего Романова.
Подобные минуты были редкими, драгоценными и напоминали мелкую кражу. В такие моменты она его не боялась. Начисто пропадало напряжение, в котором держал её этот вечно наблюдавший за ней, всё примечавшиий, никогда не отдыхавший контролёр-эстет.
Ныряй, пока я добрый
Рядом с ним она страшилась сделать что-то негармоничное, некрасивое, неизящное и затем увидеть в его глазах тусклый отблеск разочарования. Боялась его заскучавшего взгляда. И так – тысячу лет.
Андрей Огнев с его непрошибаемой добротой был для неё как верблюжье одеяло, спасительное в любую стужу. Как вечнозелёный одуванчиковый луг, который никогда не вытаптывается. Как никогда не остывающая печь с лежанкой, куда можно залезть и размориться в тепле. Андрей был носителем безусловного, абсолютного, ровного, автоматического тепла. А Романов был другим... Он тоже был носителем, но не тепла, а жара, но при этом и льда одновременно. И эти две стихии, смертельные враги в мире физики, ухитрялись мирно уживаться в нём, как старые супруги, которые давно перестали делить квартиру.
Эти романовские лёд и пламень были предназначены исключительно для неё, Марьи. Остальному населению Святослав Владимирович милостиво дарил такое же ровное, никого не обжигающее тепло, как и Андрей. Вулкан страстей приберегал только для Марьи.
Она потрогала мизинцем кончик его носа. "До чего же ты породистый, чертяка!", – прошептала она со смесью восторга и отчаяния. Такой родной и такой... далёкий. Дикий. Никто и никогда не смог бы сделать его ручным. Привычка властвовать въелась в его плоть и кровь, как угольная пыль в кожу и лёгкие шахтёра. Не отмыть и не вытравить.
Его слушались все и всегда. Даже могущественный Андрей, глыба и титан, при нём как-то терялся, становился почтительным и немногословным. И единственным неслухом, смевшим ему перечить, была она, бедная Марья. Потому и огребала по полной программе всю тысячу лет.
Его рот с бледными губами был плотно сомкнут. Нос дышал чисто и неслышно, лишь изредка выдавая короткую руладу. Но Марья любила даже его царственный храп.
Стильно подстриженные борода и усы вздымались в такт дыханию, как морские водоросли в утреннем приливе. Дымчатые ресницы на пергаментных веках надёжно прятали лезвия его всегда прищуренных глаз. Сильное, тренированное, загорелое до смуглоты тело возвышалось над Марьей горным кряжем, под которым она чувствовала себя маленькой пещерной жительницей.
Она читала всех людей на свете как открытые книги, видела их прошлое и будущее, знала, что о ком шепчет ветер. И только Романов был наглухо закрыт для Марьи, запечатанный её же собственным страхом. Он нависал над ней, как стена из матового стекла: что за ней – не разглядеть.
Вытащить из себя этот страх она не могла, как ни старалась. И хорошо понимала, почему: кто-то же должен был держать в узде эту её норовистость, прыть и вечную готовность сбежать на край света.
Неожиданно Свят расклеил губы. Сказал сипло, не открывая глаз:
– Наизучалась?
Она дёрнулась и замерла, словно пойманный за руку воришка. Он довольно ухмыльнулся:
– Твоё место у меня под мышкой. Ныряй, пока я добрый.
Марья послушно улеглась, положив голову ему на пушистую грудь, где сердце билось ритмично, как метроном.
Он глубоко вздохнул, так что она приподнялась. Сказал, открыв глаза и уставившись в потолок:
– Знаешь, ягодка, до встречи с тобой я двадцать пять лет жил бобылём и горя не знал. Но тосковал по полноценности, которую могла дать мне только женитьба. И вот женился на тебе. На странной девчонке, слепленной из травы, пахнущей сеном и земляникой. И это при том, что лучшие девы державы мечтали о венце со мной, писали стихи, присылали вышитые рубашки. Но ни одной минуты за тысячу лет я не пожалел. Ни одной. Я помню, как был счастлив первые несколько десятилетий. Меня наполняла такая радость, такое благоговение! Я ловил на себе взгляды завистников и думал: нате, выкусите, голубчики! Я работал с удвоенной энергией, строил, созидал, летал, и меня грела сытая, счастливая мысль: я женат! Меня любит и ждёт она, моя миленькая, тёпленькая, мягонькая Марьюшка, краше которой нет на свете. А ты…
И тут Романов заплакал.
Это было так неожиданно, так разрывающе нелепо, что Марья немедленно заревела вслед за ним и накапала целую лужицу в ложбинку между его большими грудными мышцами. Слезинки эти, казалось, шипели на горячей коже.
– Милая, ну почему? Зачем ты пристегнула его к нам? – жалобно, совсем по-мальчишечьи простонал Романов, ероша дрожащими пальцами её кудри. – Мы бы справились и без него, Марья. Вдвоём. Я бы вытянул.
– Солнышко, мы ведь уже до дыр стёрли эту тему, – тихо ответила она, всхлипнув.
– Ну да, ну да. Знаю, понимаю. – Он шмыгнул носом, как обиженный лев. – Но не могу смириться до сих пор.
Он вздохнул ещё глубже. И сам себя успокоил:
– Этот громила нужен был как серый кардинал и как атлант, на которого ты взвалила всю самую тяжёлую работу по мироустройству. Меня берегла, его эксплуатировала по полной, а платила ему своими атласными телесами.
Марья съёжилась. Мелькнуло в голове: “Только бы не проснулся в нём берсерк”.
– Святик, сейчас утро или вечер? – спросила она, переводя опасную тему на быт.
– А что? – он мельком глянул в окно, на серую, ещё не решившуюся посветлеть полосу. – Небось, есть захотела?
– Ага, – муркнула она.
– Светает. Встаём. Эх, даже не пожалела меня.
Марья бросилась на него, как лавина, обняла, оплела, обвила, словно осьминог в приступе любви:
– Бедненький мой, лапульный мой, холёсенький мой царюшечка. Святинька мой красивенький. Люблю тебя и жалею.
– Ты его жалеешь! – не унимался он, но голос уже смягчился.
– Тебя жалею больше всех на свете! Даже больше, чем себя, – прошептала она ему прямо в ухо.
– Ладно, – расцвёл он и промакнул свои глаза рукавом её халата. – Пошли заправляться. А кормить я умею. Уж этот функционал у меня никто не отберёт.
Он рывком сел, и Марья, соскользнувшая с него, вдруг поймала себя на мысли, что страх, этот вечный её спутник, испарился. Оставил после себя солоноватую пустоту, которую можно заполнить завтраком.
Глядя, как роботы расставляют тарелки, она подумала: “Когда титан плачет, титанка перестаёт его бояться. И начинается любовь с мокрыми ресницами и приглашением заправиться”.
Человекороза
После обильного завтрака Марья примерила платье в лазорёвый цветочек, купленное ей Романовым, обула сафьяновые ботинки, нацепила бирюзовые серьги и пошла бродить по дому, уже, наверное, в сотый раз реконструированному.
Ахала-охала, щупала, принюхивалась, любовалась, вертелась у зеркал, а царюша ходил за ней по пятам и смешил так, что у неё от хохота заболели мышцы живота.
– Такое чувство, Святка, что ты меня тестируешь, – не выдержала и попеняла она ему в перерыве между хохмами. – Типа, не подменили ли? Не произошли ли со мной необратимые явления вроде разжижения мозга? Но я всё та же.
– Та да не та. Я же чувствую. От тебя пахнет вареньем... из роз.
– Ну да, так и есть. Мне ускоренно нарастили на матрицу плоть из розовых лепестков. Я же приземлилась в заброшенном розарии. Нил взял материал, который валялся под ногами.
– Так ты… умерла? – ужаснулся он. – Отправилась туда в духе? А куда девалось тело?
– Моя плоть оставалась со мной. Она просто сильно истончилась. Стала как…
Марья замолчала, подбирая слово. Романов терпеливо ждал.
– Как заношенная, истёртая марлёвка. Местами превратились в паутину и стала на просвет прозрачной... Трансформация выжгла клеточную память, но Нил всё восстановил. Истончённое тело кое-как болталось на мне за счёт мышечного тонуса, который я поддерживала своей волей. Но Нил… он же не просто ангел, а ещё и биоинженер от Бога. До последней родинки регенерировал все стёртости. Ещё и улучшил. Он романтик. Слышал о принципе филлотаксиса?
– Нет.
– Расположение лепестков у роз подчиняется золотому сечению и спиралям Фибоначчи. Это очень экономная, природная архитектоника. Нил выстроил из этих лепестков подобие стволовых клеток. Растительный материал превратил в животный на клеточном уровне. У роз уникальный набор флавоноидов и антоцианов, которые идеально легли на мою поврежденную митохондриальную ДНК. Короче, он слепил из меня… человекорозу.
– Так вот почему ты спела на празднике жалостную песню о розах! Я даже всплакнул. И как тебе такой скачок от лапотного сена к царственным лепесткам?
Она хотела дёрнуть мужа за чуб, но он успел перехватить её руку и прижал жену к себе. Она засмеялась, потому что в мире не было приятнее занятия, чем обниматься с Романовым. Но предупредила:
– Эй, из меня могут шипы вылезти.
Романов усмехнулся и стал её рассматривать.
– Ты всегда была колючей. Но шипов не вижу. Вижу только два довольно объёмистых полушария, которые мне очень нравятся. Так что не ври.
Она положила голову ему на плечо и обвила руками его могучий торс. А он продолжил допрос:
– А что с внутренностями? Заменили запчастями?
– Свят, оно тебе зачем? Ты ж от физиологии всегда морщился. Нил сказал, что моя личностная матрица – это святое, её даже перезагружать нельзя. Только пришлось глиальные клетки, которые питают нейроны, слегка почистить, как фильтры в аквариуме. Я теперь даже лучше соображаю.
Романов с уважением, как хрустальную, погладил Марью и заглянул в её мерцающие глаза:
– А ты чихать розовой пыльцой не будешь? Пускать корни, когда засыпаешь? И, главное, не покройся бутонами посреди зала на рождественском балу. А то придётся тебя уволакивать в спальню и срочно дефлорировать.
– А даже если и покроюсь? Кто удивится? Наоборот, все ждут от нас троих чудес.
Она потянулась, и на её плече мелькнул едва заметный рельефный узор, похожий на отпечаток лепестка.
– О, – сказал Романов, – уже цветёшь. Хороший знак. Ягоды когда?
– Ты про шиповник?
– Именно. Это же афродизиак. Удваивает мужскую силу. Хотя... она у меня и так зашкаливает. Пойдём-ка на экскурсию в спальню. Я такие стильные подушки прикупил! Изучим. Опробуем.
И Романов поцеловал Марью, отчего у неё искры посыпались из глаз и ноги подкосились.
Наворотили
Когда они, утихомирив гормональную бурю, лежали, обнявшись, Марья спросила:
– Святик, а ты помнишь нашу свадьбу?
– Какую по счёту?
– Первую. И как я в спальне пыталась от тебя сбежать, а ты меня так потешно убалтывал...
Он хохотнул:
– Я полгода мучился в ожидании сладкого момента, а ты мне: давай отыграем назад, я передумала… Давай через год и без этого... Я чуть не рухнул. Не знаю, как тогда сдержался, чтобы тебя не отлупить. Вовремя вспомнил, что ты у меня ещё маленькая. Восемнадцатилетка немятая. Ух, Марья! Сколько же мы с тобой дров наломали! Нервов истрепали, слёз пролили! Ангелов до заикания доводили, вселенную трясли, как грушу. Сколько пожарищ запалили. Заноз сколько в сердце друг другу вонзили! Сколько раз жизни друг у друга отбирали, возвращали и снова отбирали. И всё равно не разбежались. Тысячу лет вместе. И безмерно счастливы.
Они ещё крепче обнялись. Марья испугалась, что из неё сейчас хлынут слова любви, и она станет ему неинтересной. Но не удержалась:
– Романов, я люблю тебя так сильно, что нет слов это передать, – сообщила она, целуя его бугристую от вздувшихся вен руку.
– Знаю, – самодовольно подтвердил он. – Всегда любила и будешь любить, как и я тебя. Я застолбил тебя на вечность своим крепким колышком. А ты держишь меня своей абсолютной и непобедимой непредсказуемостью. Ты как ветер, пойманный в сачок. Всегда улизнёшь, если что не по тебе. Ищи потом тебя в лесах, горах, полях, барханах, океанах… А теперь – вопрос.
Перьевая вьюга
Марья, убаюканная его мурлыканьем, встрепенулась:
– Какой?
– Ты по-прежнему меня ревнуешь?
Она молчала минуты три. Наконец выдавила:
– Немножко.
Романов долго смотрел на неё, целовал плечи, лицо. С придыханием проговорил:
– Больше не ревнуй. Я, знаешь, теперь сто раз подумаю, прежде чем общаться с какой-нибудь подданной. Ты всё равно узнаешь, и какой бы невинной ни была коммуникация, ты всё равно раздуешь до катаклизма. Поэтому доступ женщин ко мне воспрещён. Я вижу их издалека.
– Серде-е-ешный… – ёрничая, протянула она. – Дракониха Марья отсекла тебя от женского цветника, к которому тебя так тянет. Это ненормально! Преступно! И я прямо сейчас исправлю эту кривую ситуацию.
– И как? – ещё не догадываясь, что будет дальше, глупо спросил царь.
– А есть варианты? Уйду от тебя.
– В этом ты как раз предсказуема.
– Вот что, Романов. – Марья за три секунды оделась. – Я услышала крик твоей истерзанной, изголодавшейся по женщинам души. Ты мучился, молчал, но – прорвалось. А я тупила. С этой минуты ты свободен. Говорю без обид. На земле нет рабства. Ты единственный прикован к галере. И зачем терпел? Волюшка дороже любых золотых цепей. Прощай. Я отправляюсь в “Мамин уголок”. Соскучилась по своим пушистикам. Прости, что поломала твою жизнь. Не специально.
Марья завихрилась и уже стала растворяться, когда Романов прыгнул на неё, как орангутанг, повалил на ковёр и заломил руки. Он был донельзя обозлён и расстроен. Марья немедленно расцарапала Романову щёку, вывернулась и заехала пяткой ему в солнечное сплетение. Он охнул, схватил её за лодыжку, она уцепилась за угол тумбочки и сбросила вазу с золотыми драконами. Сосуд разлетелся на цветные осколки, каждый из которых издал звук разбитой скрипки.
– Ах ты паршивка! – закричал Романов. – Это была единственная вещь от мамы! Тысячу лет берег!
– Сам бандюк! – парировала Марья и запустила в него подушкой. Та лопнула, и комната мгновенно превратилась в курятник: перья взвились до люстры, усеяли кровать, забились в волосы обоим.
Они катались по полу, кричали и смеялись. Романов пытался скрутить её в бараний рог, но она ловко выскальзывала. Сдёрнула с кресла плед и накинула ему на голову. Он на секунду ослеп, налетел на торшер и перевернул его.
– Ты мне глаз выбила! – заорал он из-под пледа.
– Не выбила, а подбила! – поправила она.
Вошёл робот-уборщик, посмотрел на разгром, тихо крякнул и ушагал обратно. Пудель, дремавший за кадкой с агавой, приоткрыл один глаз, обомлел и, забыв, что надо защищать хозяина хотя бы тяфканьем, на брюхе переполз в холл.
Наконец Романову удалось перехватить её руку, не заламывая, а аккуратно, как капризную ветку. Он тяжело дышал, из его волос торчали перья, на щеке красовалась царапина в форме сердечка, что было особенно обидно, а на лбу выскочила шишка, которую он успешно нажил, ударившись о шкаф.
– Всё, – рявкнул он, пытаясь обнять её. – Сдаюсь. Я мирный человек. Давай выпьем на брудершафт.
– Руки убрал! – скомандовала Марья, едва не прыская.
Он убрал. И тогда она, сверкая глазами, села посреди перьев и осколков и сказала:
– Ты балбес, Романов. Я тебя не ревную. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив.
– Счастье без тебя в обнимку с вазой, которой больше нет? Иди сюда, варенье моё розовое. Больше не буду.
– Не будешь что? – не унималась она.
– Не буду дразнить тебя намёками на других женщин. Даже в шутку. Даже во сне.
– А если будешь?
– Тогда ты имеешь право выщипать из меня оставшиеся перья.
Марья хмыкнула, вложила ладонь в его, и они, спотыкаясь о разгром, побрели обниматься.
Робот-уборщик выглянул из-за угла, оценил обстановку и включил самый тихий режим «армагеддон».
– Вот же ты дурёха, Марья, – изрёк Святослав, возвращая её на кровать. – Не фига тебя Нил и Леви не изменили. Какой была сумасбродкой, такой и осталась. Ну вот что с тобой делать? Я же хотел показать тебе степень своей верности тебе! В моём окружении баб больше нет, чтобы тебя не травмировать. А ты...
Марья лежала подавленная.
– Романов, скажи, зачем я тебе нужна? – спросила она наконец. – Когда мы вместе, у нас оголяются нервы. От соприкосновения больно. Найди себе нормальную и живи с ней. Отстань от меня!
– Не отстану. Ты моя. И точка.
Они отвернулись и разом уснули. А когда продрали глаза, были уже сплетены так крепко, что лист бумаги не протиснулся бы в зазор.
Танец на лезвии
– Марья, прости меня, старого дуралея, за вчерашнее, – пробормотал он на всякий случай. – Продолжай вить из меня верёвки, милая.
– Лучше ты прости меня, придурочную. Взъелась на любимого мужчину из-за ерунды.
– Так и живём, солнышко, на разрыв и вечный бой. Потому что мир без бури нам не мил, а любовь без трещины подозрительна. И ничего с этим не поделаешь. У таких, как мы, документ о браке пишется молнией. И срок годности у него – бесконечность.
– Да, – вздохнула она. – Такая у нас с тобой любовь: с выламыванием рук, с крушением мебели, с побегами и поимками. Не от хорошей жизни, а от слишком хорошей.
– Белены объелись, ангелы в осадок выпали, а мы в итоге всё равно вместе. Ничего не попишешь.
И тут Романов, потрогав шишку на лбу, вдруг сказал необычно виноватым тоном:
– Марья, ты такая славненькая, родненькая, что меня так и подмывает распластаться на полу перед тобой и целовать твои ножки. Расплавиться в лужу умиления! Но я стесняюсь этой своей телячьей нежности. Уверен, что ты запрезираешь меня, понимаешь? Поэтому маскирую эту свою слабину грубостями. А ты – сразу в штыки. Так что дело во мне и только во мне. Это я туплю, а не ты.
– Ты не тупишь, – сказала Марья и поцеловала его в шишку. – Ты просто мужчина. А я просто женщина. Пламень и вода… Вот и летит всё к чертям собачьим. Но это же веселее, чем смотреть сериалы?
– Веселее, – согласился Романов. – Но в следующий раз, если захочется подраться, давай сначала уберём бьющиеся вещи?
– Договорились, – зевнула Марья в ладонь. – И перья купим новые.
Собака вернулась в комнату, обнюхала разгром и легла на прикроватный коврик, требуя, чтобы хозяин погладил её тоже.
И они продолжили жить как жили, исполняя сложный танец на лезвии, где каждый шаг отзывается болью и радостью, где нет правых и виноватых, а есть только они, которые выбрали быть вместе, несмотря ни на что.
Продолжение Глава 371
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская