Устремлённые, глава 371
Они встретились спустя сорок лет ранним утром на краю пшеничного поля. Марья с лёту узнала Огнева и Романова. Они её – с обидной заминкой. И не мудрено: она вытянулась в длину, лицо потеряло цветение вечной юности, под глазами поселилась синева бесконечной усталости, а ещё от неё фонило сильными болями во всём изношенном организме.
Вечное российское лето
Все трое за годы пересобирались, модифицировались и штопались много-много раз. Но сейчас они оказались максимально приближены к самим себе.
Родная планета встретила их большими переменами – Сашка без присмотра родителей накуролесил. И самым бросающимся в глаза было стирание сезонов. Зимы, осени и вёсны Александр упразднил за ненадобностью. Усилиями климатологов на земле воцарилось непрерывное лето с периодами приятной прохлады. Погода менялась по настроению людей: где смеялись и радовались, там грело солнце, где грустили, там моросил дождь.
Вот и сейчас над сизой, желтеющей нивой сеялся парной, молочный дождик. Только что взошедшее солнце норовило прорваться сквозь плотное стадо барашков, вежливо просовывая лучи в зазоры. Но тучки только теснее сбивались в кучу, угрожая громом и молнией. В какой-то миг дневное светило устало торговаться и разом растолкало их в стороны, чтобы без помех наблюдать за этими тремя.
Объятье длиной в сорок лет
При редких возвращениях домой им никак не удавалось совпасть. И вот случилось. Они стояли, как вкопанные, не в силах пошевелиться. Всё, что пять минут назад клокотало внутри, вдруг угомонилось.
Какая-то сторонняя информация проплыла мимо, они её зацепили краем сознания и узнали, что их тридцать шесть детей в штатном режиме бороздят просторы запределья по проторенным матерью и отцами тропам. Отчёты шлют младшему брату Сашке, координатору программы обоживания мира. Он этот массив данных перелопачивает, систематизирует и выдаёт решения: замедлиться, ускориться, усилиться, отсидеться в сторонке, активно вмешаться, осесть надолго, топать по новым адресам, а кому-то возвращаться домой. Попутно успевает управлять земным хозяйством, взяв себе в помощники самых башковитых племянников.
Мать его, государыня Марья Ивановна, носилась по универсуму рыжим вихрем с кудряшками, заруливая в самые неозарённые уголки, чтобы прикрыть собой все самые опасные опасности. И если бы не помощь небесного покровителя Нила, который по-стариковски на неё ворчал и ругался, но выручал, она бы давно уже сгинула незнамо где.
Гораздо более осторожный царь Святослав Романов и продуманный монарх-патриарх Андрей Огнев страховали себя со всех сторон. И неустанно молились за спонтанную Марью. Знали, что её не переделать. Что эта органическая мамаша всегда и везде возьмёт огонь на себя.
Услышав об очередном её безрассудстве, Святослав и Андрей хватались за сердце и от страха за неё теряли волю к жизни. Расслаблялись лишь когда через десятые руки получали короткое: «Я цела. Дуйте дальше».
...Они стояли, всматриваясь в родные и уже полузабытые черты. Затем, не сговариваясь, качнулись друг к другу и крепко обнялись, охваченные священным трепетом, залитые слезами и солнечным светом.
Говорить нужды не было: они уже считали информацию друг с друга и, конечно, сразу же перегрузились. Картины межгалактических и потусторонних вылазок проносились в их головах с бешеной скоростью, вызывая каскады переживаний – от щенячьего восторга до леденящего ужаса.
Андрей тут же убрал все болезненные ощущения в её организме, при этом строго покачал головой. Марьино безалаберное отношение к своему здоровью его всегда возмущало.
Зелёный усик
Она первой отцепила их руки от себя. Ноги её, много раз травмированные, затекли и гудели, как провода после грозы. Рубящим жестом она примяла бурьян и села на него. Андрей тут же материализовал плед, широченный, как перина великана, бросил на траву, расправил и бережно пересадил на него Марью. Сам пристроился рядом и кивком пригласил Романова.
Тот улёгся с краю, раскинул руки-ноги и утопил глаза в небе. Нашарил былинку, выдернул и принялся гонять её из одного угла рта в другой. А Огнев тем временем стал массировать Марьины ноги, согревая их своими ладонями-лопатами.
Царюша приподнялся на локте, глянул на эту идиллию и буркнул с колючей улыбкой:
– Вижу, кто-то уже освоил должность придворного массажиста. А мне, значит, отвели роль зрителя? Ладно хоть травинку дали, и на том спасибо.
Он козырно сунул травинку за ухо и снова уткнулся взглядом в небо, задыхаясь от переполненности. Марья взяла руку этого неистребимого остроумца с зелёным усиком над ухом, поцеловала в бугристые жилки и предложила:
– Святик, а давай Андрейку спихнём на сыру землю. Он стерпит, он у нас философ. И весь плед будет нашим.
Романов повёл бровью.
– – Ага! Я прям согласился ущемить братишку. Ты сперва посмотри на его бицепсы, а потом предлагай такие геноцидные планы.
Марья откинулась на плед, вытянула ноги и закрыла глаза. Наступила блаженная тишина, прерываемая лишь стрекотом кузнечиков и квохтаньем перепёлок. В ней поместились все несчётные разлуки и этот бесценный миг, когда три орбиты наконец сошлись на краю простого пшеничного поля. Солнце светило ровно и тепло, словно извиняясь, что слишком долго деликатничало с тучами.
Пенсионеры обсудили бабочку
И тут Марья прощебетала: – Ну что ж, здравствуй, счастье! Мы трое живы. И наконец-то рядом! Сердце так сладко щемит. Мне так хорошо, что аж больно. Пшеница колосится и колышется. Дождик наклёвывается… И пахнет хлебушком. Пусть даже ещё не испечённым.
Мужчины каждый со своей стороны сжали её руки. Андрей глянул в небо внимательней и жестом организовал невидимый тент. И в ту же секунду капли дождя забарабанили по этому зонту, застучали по колосьям, зажурчали ручейки в бороздках между корнями, перепёлки захлопали крыльями, укрывая птенцов. Земля зашипела и зазвенела.
Шум этот был проявлением нежности мира к трём уставшим астральным бродягам. Они слишком долго несли свет чужим мирам и вот в награду получили право побыть на краю поля.
Они каждой клеткой наслаждались чувством дома. Покой светился на их изнурённых лицах.
Марья снова села. Андрей тут же положил голову ей на колени. И она заплакала. Отвернулась, чтобы не закапать слезами его красивое лицо.
Мужчины потупились и стали ждать, когда неиссякаемая плакса избавится от избытка чувств.
Она всласть наревелась, вытерлась лопухом и запустила пальцы в пшеничные Андреевы волосы. Побегала по ним, пошебуршала и сказала дрожащим голосом:
– Как вспомню, так вздрогну! Чего только мы ни пережили! Я, господа хорошие, уже вычерпалась шастать где ни попадя. Чувствую себя глубокой пенсионеркой. И романята с огнятами тоже измотались в хлам. Считаю, что настала пора припахать к богоугодному делу остальное человечество.
Романов откликнулся:
– Согласен, время пришло. Но сперва подготовь людей, обучи, закали, натренируй, а потом уже рискуй ими. Мы не имеем право потерять ни одного из шестидесяти миллиардов! Каждый на вес золота! Даже те, кто легче воробья.
– А я разве спорю? – встрепенулась государыня и поскребла его плечо пальцами. – Только давайте мы хотя бы ненадолго – пас! Хотя бы на год. Надо же прийти в себя.
– Милая, такой длинный отдых для нас – слишком большая роскошь, – мягко, но твёрдо взял сторону Романова Андрей. – Будем начинать готовить население к экспедициям и отправлять. Огнят и романят отзовём и сделаем кураторами. Всё под контролем, ласточка. Мы с Романовым займёмся этим, а ты отдыхай сколько захочешь. Ты перетрудилась, факт! И потом… – он замялся. – Нил в спешке восстановил тебя не вполне идеально. Я должен тебя маленько подкорректировать. Согласна?
Она закинула руки за голову и мечтательно уставилась в мокрое небо. Дома, на земле за неё решали эти двое, возражать было бесполезно.
– Час исполнения желаний пробил! – снова пробасил Андрей с наигранной бодростью. – Алё, Марья. Я верну тебе прежний облик до последней веснушки.
– Я стала такой уродиной? – спросила она капризно.
– Ты по-прежнему прехорошенькая, – серьёзно ответил Огнев. – Но органы немножко не в пазах. Почки сместились, сердце не под тем углом. Печень твоя перепутала функции и норовит стать лёгким. Левое колено скрипит. Позвоночник в трёх местах держится на честном слове. Лимфоузлы светятся в темноте, хотя удобно, ночник не нужен. На спине проступает мелкая рябь, когда ты сердишься. Твоя память стала дырявой, как решето. Надо подлатать. Но я всё равно люблю тебя.
– И я! – подхватил Романов.
Марья пошевелилась.
– А тебе это не внапряг будет, Андрюш? Ты сам вон еле держишься, кожа да кости, – сдалась она. – Тогда уж и я вас шлифану... тесаком. Чтобы любо-дорого было смотреть.
– Вот подкормишься и дерзай! Возвращай нас со Святом в исконную суть, – благосклонно разрешил монарх-патриарх.
– Не к спеху, потом! – возразил царь. – Надоело прыгать из копии в копию, как блоха на сковородке. Это болезненно и унизительно.
– Не бойся, Святик, – тихо сказала Марья. – При топорной регенерации клеткам приказывают: «Стройся, бегом марш!», и они в спешке ломаются, срастаются как попало, отсюда и боль. А я сделаю мягко.
– И как?
– Представь, что твоё тело – это оркестр, который сбился с темпоритма. Я не буду бить палкой по пюпитрам, а просто верну дирижёра. Клеточная память – это же вечная партитура. Каждая твоя фибра сама вспомнит, где ей быть. Обещаю, не будет рывков и толчков. Всё пройдёт плавно, как распускается весенняя почка.
Марья смахнула с плеча Андрея толстую бирюзовую гусеницу. Та упала на лист лопуха и свернулась в кольцо. Огнев мельком глянул на неё, а потом, прищурившись, стал изучать её энергетическую матрицу. Сообщил:
– Гусеница готовится стать большой лазурнокрылой бабочкой. Понимаешь, Свят, каждая наша клетка – это стоячая волна. Если её гасить и взрывать, то будет больно, как при переломе. А если аккуратно подстроить частоту…
Причиндалы в приоритете
Андрей щёлкнул пальцами, и над полем пролетел лёгкий, чистый звон, от которого притихли перепёлки.
– Тогда она сама входит в резонанс. Я, например, не буду Марью ломать и клеить, как и она нас. А применю принцип квантовой когерентности: её частицы и так знают своё место. Просто дам им подсказку, как ветер подсказывает облаку, куда плыть.
Марья добавила, подтягивая колени к подбородку:
– Это как икона, которую закоптили дымом. Мы же не станем сдирать верхний слой скребком. А протрём мягкой фланелькой, маслом и терпением. И под копотью окажется золото. Так и здесь. С тела просто снимается налёт чужеродных правок.
– Да, Свят, – согласился Андрей. – Ты ляжешь спать, а проснёшься свежим и молодым. И этот жуткий хруст в суставах прекратится.
Романов тоже сел, почесал затылок, обвёл Марью и друга смеющимся взглядом:
– Ладно, уговорили, черти. Только смотри, Андрей, страхуй! Чтобы всё в итоге было на месте.
Он выдержал выразительную паузу.
– Особенно причиндалы! Мне ещё Марью охмурять и на руках носить, а не наоборот.
– Свят, твои причиндалы будут на особом контроле! Гарантирую! – пообещал Огнев.
– То-то же! Мои гены бегают по планете в неисчислимом количестве. Я особо ценный! Впрочем, как и ты, Андрюха.
Тот улыбнулся и накрыл их одеялом своей беспредельной доброты.
Дождь шумел. Колосья кланялись. А три звёздных бродяги кидались фразами, как мячиками, и наслаждались родной речью, как хорошим вином.
Бегемотиха на каблуках
– Бр-р, и под кого только нам ни приходилось мимикрировать! – вдруг воскликнула Марья так громко, что кузнечик, дремавший на её плече, улетел в апогей.. – Под каких только чудищ-юдищ мы ни маскировались!
Мужчины переглянулись.
– Устраиваем вечер воспоминаний? – спросил Романов.
Но Марью уже несло:
– Хоп! – и у меня перепонки между пальцами! Щупальца-антенны взамен волос, терракотовая кожа с чешуйками, глаза с вертикальными зрачками, двойные веки, как у аллигатора.
– Твоя крокодилья суть вскрылась, милочка, – пробормотал Романов.
– А однажды, – продолжала она, не обратив внимания на укол, – я превратилась в кого-то вроде бегемотихи с ногами-тумбами, руками-сарделинами, с волосами-колючками, с каменной кожей, с костным гребнем на макушке. И главное, бегала так легко… на каблуках. В смысле, на ступнях оказались какие-то наросты вроде каблуков. Красотка, хоть на выставку с доплатой выставляй. А в одном мирке я вытянулась на пять метров и стала серебристой, с глазами-фарами и рудиментарными крылышками под плащом, годными лишь чтобы хлопать ими в момент волнения…
И воспоминания водопадом обрушились на них.
– Но что удивительно, кровищи, гнилых зубов и красных глазищ я ни разу не встретила! Жуть была, но вполне себе уютная, – поделилась Марья.
– Ещё ты побыла карлицей-гуманоидкой, – подсказал Андрей. Марья дёрнула его за вихор:
– Забудешь такое! Рот – трещина, глаза – щели. Это защита от песчаных бурь. Кончики пальцев раздвоены и нефункциональны. Мне такое обличье было очень неприятно.
– Забей, Марь. Ты в любом виде чертовски хороша, – успокоил её Романов. – В образе бегемотихи ты очень даже грациозно трещала по кустам и давила обитателей грунта.
– Спасибо за комплимент! – фыркнула она. – К счастью, местные обитатели всюду были вполне дружелюбными и не обижали меня, хотя видели, что я ряженая. Позволяли проповедовать. Помню, как у кремничей зобы раздувались, крылышки хлопали, гребни становились малиновыми от всплесков биокремниевых флуктуаций, когда я вещала им высокие истины. А вот тебе, Андрейка, пришлось совсем несладко, – Марья повернулась к Огневу. – Ты ведь имитировал эфирных, световых, газовых исполинов. Это ж как тебе пришлось деформироваться… Хотя внешне ты был бесподобен.
Андрей улыбнулся в ответ с такой мукой, что у Марьи защекотало в носу.
– Я же по жизни конь-тяжеловоз, – тихо ответил он. – Привык к перегрузу.
И вздохнул так, что пшеница вокруг полегла. Марья погладила его щёки, лоб, подула на светлые прядки волос, как ветерок, который пытается успокоить бурю. Попросила ласково:
– Выскажись, Андрюш. Легче станет.
– Да, внешне, может, я выглядел и эффектно. Помню, подстраивался под аборигенов газового гиганта в четвёртом измерении. – Он усмехнулся. – Ты б залюбовалась тридцатиметровой полупрозрачной махиной без чётких границ. С облаками света внутри, с двумя шарами огня вместо глаз. Местные общаются вспышками, пришлось выучить их язык. Представь ослепительную молнию вместо “привет, как жизнь?”
– Бедняжечка, – посочувствовала Марья.
– Ещё был ледяным истуканом в крио-пустоши. Кожа голубая, с морозным налётом, голова в инее, глаза белые, без радужки. Дыхание через жабры-щели. Вместо ног – ходули с чавкающими присосками.
– Зато не надо было ботинки мыть, – встрял Романов.
Превращение коня в гриб
– Ой-ё-ёй, – пособолезновала Марья. – А как тебе жилось в образе гриба? В мире зашкаливающей радиации?
– Да, пришлось познакомиться близко с грибной биосферой. Тела там напоминают переплетение мицелия, собранного в гуманоидную форму. Кожа бархатистая, охристая, вся в пластинах и споровых мешочках. Глаза – огромные бусины разного цвета. И да, на головах у них утолщения-шляпки для терморегуляции, – Андрей поморщился.– Они бы очень оскорбились, если бы узнали, что в нашем мире грибы – продукт питания. И наверняка запинали бы меня до спорового дождя. Да, в мире с высокой радиацией эти существа спасаются тяжёлыми комбинезонами из свинцовой резины. Вполне себе миролюбивые ребята.
– Ты ещё и амфибией побывал! – напомнила Марья.
– Было дело. Те образчики прямо как сельди: с гладкой оливковой кожей, с большой грудной клеткой для жабро-лёгких. Сверхразумная и дружественная раса. Их шпионы неплохо изучили нашу планету и потеряли к ней интерес за время золотого тысячелетия. Ведь мы перестали быть угрозой внеземным цивилизациям. Обидно, да?
– А жалко было расставаться? – спросила Марья.
– Я привык к их квакающей речи, – признался Андрей. – Иногда так и тянет сказать: «Ква-а-а-лиа, мир вам, братья».
Тучу уволили без выходного пособия
Солнце разогнало тучи, но не заметило одну нахалку, и та, воспользовавшись сильным порывом ветра, обрызгала тройку правителей водяной пылью.
Андрей открыл один глаз и шикнул:
– Марш отселе!
Щёлкнул пальцами, и тучка испарилась с жалобным «буль». Где-то далеко на горизонте она приземлилась в виде внезапного ливня на голову какому-то туристу.
– Ты жесток, – заметил Романов.
– Я справедлив, – поправил Андрей. – Она первая начала.
О травинке как высшей форме признания
Романов, почувствовав себя обделённым вниманием, заявил:
– Эй, а как же я? А меня пожалеть-погладить-расспросить? Дискриминация. Огневу все плюшки! И перина под ним, и голова на коленях. И массаж, и нежные вздохи. А мне травинка. И ту я сам нашёл.
Марья засмеялась, повернулась к царю и погладила его по голове, словно тигра, который на самом деле мурлыка.
– Цыпонька, царюшечка! – пропела она. – Тебе достались воинственные и архаичные обличья. Это чтобы не пострадало достоинство альфача альфачей. В образе тумана ты бы выглядел как замаскированный танк! И всех бы смешил.
– Благодарю, милая, за поддержку, – оживился Романов. – Да, представь себе, пока ты зыркала жабьими фарами и соблазняла ящеров прозрачными веками, я был безглазой человеко-башней с неудобной геометрией. Живой скалой в набедренной повязке из металлических цепей.
– И гуманоидом из спрессованного песка, который постоянно сыпался, – освежил память царю монарх-патриарх.
– Вот-вот, – обрадованно подхватил Романов.
– Это как? – прикинулась тупенькой Марья, чтобы царь мог выговориться.
– А вот так! Как амёба с ложноножками. Постоянно переливался и тем самым двигался. Текучую форму поддерживал внутренний вихрь. Лицо – маска без черт, вместо глаз тёмные впадины. Вместо голоса – шелест. Сперва я был в жутком депрессе, потому что не мог нормально почесаться. Потом привык и стал понемногу верховодить местными дундуками.
Он хмыкнул.
– В итоге они меня своим боссом выдвинули. Я чуток ими порулил, просветлил, подготовил заместителя и отчалил. Но до сих пор во рту вкус кремния… И песок из ушей сыпется. Сами смотрите.
Он наклонил голову. Ничего не посыпалось. Но Марья сделала круглые глаза.
– Ешё ты был кибер-органиком из машинного мира, – не унимался Андрей.
– А, да. У тех громадин тело состоит из переплетения тросов и пластин. Головы шлемовидные, без лица, со светящимися голубыми прорезями. Настоящий конструктор для взрослых. – Романов мечтательно закатил глаза. – Но при всём своём видимом бездушии они очень даже внимательные слушатели. Ни разу не оборвали мои речи. Ходили за мной толпой, как роботы-пылесосы за соринкой. Лучшая аудитория в моей жизни, молчаливая и безликая.
– Ты был настоящий пастырь, нашедший своё стадо, – подольстилась Марья.
– А ты нет? – парировал Романов. – Ещё я мимикрировал под жителей ледяного рифтового мира, – продолжил царь, не дожидаясь ответа. – Вынужден был бродить босиком в обжигающие морозы. Ступни – как короткие широкие лыжи с двумя когтями. Кожа ярко-белая. Космы серые, а глаза неожиданно красивые: светлые, прозрачные, яркие. И у всех с собой арсенал ледяных копьев на случай, если кто-то скажет, что у них прохладно.
Кто с кем мутил
Все трое улыбнулись. Марья погладила Романова по плечам и чмокнула его в нос. Тот чихнул. И они опять надолго замолчали, переживая всколыхнутое. В тишине переваривали сотни форм, миров и приветов на языках, которых нет на карте.
– А ведь, ребятушки, давайте признаемся, мы ведь привязались к тем мирам! – сказала Марья. – Полюбили их! Ну, давайте начистоту! Мутили с аборигенками шашни?
Мужчины загадочно прищурились.
– А ты, ягодка, небось без остановки стреляла глазками по ящерам, пирамидкам и прочим гуманоидам? – контратаковал Романов.
– Я?! – возмутилась Марья так оскорблённо, что перепёлки взлетели.– Посланница? Вестница миров горних? Ты совсем? Мой долг – свет нести, а не хвостом вилять!
– Знаю я тебя! Хвостом чешуйчатым изящно вильнула, мерцающей фарой мигнула, и аборигены – штабелями!
– Свят, я не настроена! – жалобно возразила она, но в голосе её уже клокотал смех.– Меня до сих выворачивает от некоторых образов! Да, я их полюбила, но только как всеобщая мать! Понял? Бесполая сущность высшего порядка!
– А я вёл себя как второй после Бога отец, – вдруг искренне, со слезой в голосе признался Романов. – Не опустился до уровня ящеров… А ты, Андрюх?
– А я вообще в сторонке отсиделся. Держал себя как всегда и везде. На дистанции.
– Да, ты у нас известный скромняга, который дёргает за нитки мира! – уточнил Романов.
– Пусть так, – смиренно согласился монарх-патриарх и украдкой глянул на Марью. Та ответила ему улыбкой, от которой тают ледяные копья.
Радости межгалактического этикета
День разгорался. Они по-прежнему возлежали на пушистом пледе величиной с небольшой стадион, болтали и смотрели в небо. А оно, пользуясь вниманием земных правителей, устроило парад красот. То заселяло свод вычурными фигурами, напоминавшими зверей и растения. То громоздило вертикальные облака снежной белизны. То выставляло лентикулярные стопки облаков-тарелок. То заволакивалось в узоры-водовороты, то очищалось до эмалированной синевы.
Марья, налюбовавшись небом, вдруг спохватилась:
– Люди, что мы творим! Упёрлись в страшилки. А ведь процентов в девяноста миров нас встречали понимание, любознательность и даже радость. Сколько же в мироздании умилительных, уморительных цивилизаций, которые отнеслись к нам как к дорогим гостям, хоть и диковинным.
– Хорошее всегда скучнее плохого, – напомнил Романов избитую истину, играя пером сороки, принесённым ветром. – Ладно, рассказывай.
– Помню симпатичных хохлатиков с колокольчиками в причёсках, с глазками-маслинами, в африканских юбочках. Сперва ходили за мной толпами, трогали мою протянутую руку и отбегали. Потом я выяснила: их током шибало. Видимо, разность резонансов, – и она посмотрела на Андрея. Тот уловил вопрос и ответил, играя глазами от удовольствия, что Марья в нём нуждается:
– У каждого живого существа есть свой биоэлектрический потенциал. Если у двух видов частоты не совпадают, то при соприкосновении возникает микроразряд. Безобидный, но щекотный. У хохлатиков высокая частота, а у тебя низкая, расслабленная. Их било. Они думали, что ты их наказываешь за назойливость.
– И что надо было сделать? – спросил Романов Андрея.
– Подстроиться и переключить свой фон на их волну. Ну и, Марь, кого ещё вспомнишь?
Она продолжила экскурс в космоэпопею:
– Как вы знаете, я специализировалась на враждебных цивилизациях. Но были встречи с несколькими дружественными. Запали в душу добрейшие шелестящие кусты. Они ростом с человека, с глазами-вишнями и сотней веточек-рук-ног. Они быстро ими перебирали, переваливались, скользили. И всё время шуршали. Их язык – это шелест разной тональности. Я выучила три их базовых слова: «здравствуйте», «спасибо» и «не наступайте на меня, я тут расту». Этого было достаточно, чтобы они меня стали считать своей. Случайно села на одного, приняв за плетёное кресло. Тот потом обиженно шуршал три дня. Пришлось извиняться на языке шелеста «здравствуйте-спасибо-я-была дура».
Мужчины с интересом слушали, пожирая глазами земляничный Марьин рот. Свят мысленно спросил Андрея: “Когда я смогу её забрать?” Тот ответил: “Не раньше чем через неделю”. “Ты не борзей, больше чем на два дня уступить не могу”. “Пять!” “Три!” “Четыре, и ни дня меньше”. “Ладно, по рукам”.
Она понимающе засмеялась:
– Алё, господа, я всё ещё как бы в тех мирах. Хотите узнать о неких ройных существах? Это были светляки-философы размером с мяч. Светятся разными цветами, общаются вспышками. Игривые, чудесные… Я быстро выучила: зелёный – радость, “счастлив тебя видеть”, “давай играть”. Синий – когнитиловка: расскажи, научи, объясни. Красный: ты не права, но я не буду спорить, потому что ты гостья. У них не было ртов, они впитывают жидкость поверхностью. Окунаются в большие плошки с компотом и становятся фиолетовыми от удовольствия.
Царь и монарх-патриарх хмыкнули. Романов съязвил:
– Представляю, как таращились они на тебя и удивлялись, что ты не мокнешь вместе с ними, а аккуратно вливаешь в себя компот через две пухлые алые складочки.
– Но самыми хлебосольными оказались древесные дедушки, – пропустив мимо ушей подкат царя, продолжила Марья. – Эдакие ходячие дубы с бородами из лишайника и глазами-дуплами. Спокойные, медитативные, ни одного лишнего движения… Говорят медленно, как растут. Каждое слово длится и длится. Я с ними так затормозилась… Приветствие продолжается час. Прощание – полдня. Но когда они наконец выговаривают своё «будь благословенна», это звучит так симфонично.
– И сколько ты с ними прощалась? – спросил Романов.
– Трое суток, – призналась Марья. – В паузах успевала вздремнуть.
Они опять помолчали. Солнце снова выглянуло и принялось золотить их лица. А небо пустило по синему полю маленькое, пушистое облачко в форме сердца.
– Кстати, о хохлатиках. Вернее, об их юбочках, – нарушил тишину Романов. – Андрею бы пошло.
– Что ж, шотландскую юбку я бы потянул, но только для хохмы, – миролюбиво ответил на шпильку Огнев и бросил в царя горсть травы.
Марья рассмеялась. И смех этот разлетелся над полем, как стая весёлых перепёлок. – А ещё, – она мечтательно прикрыла глаза, – помню исполинов Шёлковых Террас. Они живут на планете, где океаны наполнены туманом, а материки – это переливчатые многоярусные ступени, уходящие в небо. Сами-то жители ростом с двухэтажку, и такие плавные, неторопливые, плывут во времени. Кожа у них перламутровая, как у раковин. Одеяния – выращенные на себе живые ткани из кристаллических нитей, которые мерцают при каждом шевелении.
– И чем они там занимаются? – спросил Романов, притворяясь, что ему интересно, хотя теперь его заботило только четырёхдневное отлучение от Марьи.
– Меняются оттенками чувств. Я назвала их радулями, потому что они радостные. И очень близки к нам по богатству эмоциональной палитры. У них есть базары, где вместо прилавков – чаши с живым светом. Подходишь, опускаешь руку, и тебе является воспоминание о том, чего ты никогда не видел: например, как рождается звезда или как падает дождь на планете, где все жители слюдяные. И ты можешь это мгновение… обменять на своё.
– И что ты им дала? – глянул Андрей ей в глаза.
– Аромат свежеиспечённого хлеба. – Марья смущённо улыбнулась. – колоссы долго пытались сообразить, что это такое, потому что они питаются разными сортами света. В итоге сказали, что это редкостная драгоценность. И подарили мне взамен звук ледяного водопада. С тех пор, когда мне бывало плохо, я закрывала глаза и слушала, как стозвонно падают льдинки. А ещё они на прощанье вручили мне… камень.
– Какой камень? – хором спросили властелины.
– Обыкновенный голыш с отверстием. Я думала выбросить. А потом однажды глянула в дырочку на каких-то кровожадных извергов, и они тут же начали... плясать. В буквальном смысле! Так что я получила лучшее оружие массового поражения. А заодно способность видеть смешное в страшном и перестать бояться.
– Дашь мне этот камень. Я его в сейф запру, – сказал Романов.
– Свят, нельзя его там хранить! – возразил Огнев.
– А где прикажешь? – Романов пожал плечами. – В сердце слишком тесно. Там уже Марья.
– Успокойтесь, я этот камешек потеряла, – остановила перепалку Марья.
О пользе лекций после обеда
– А знаете что, мои заслуженные ветераны космического театра абсурда! – сказала она, придирчиво оглядывая обоих с выражением заботливой диктаторши. – А действительно, давайте коротко передохнём и... за работу! Пока свежо предание, изложим воспоминания и мысли, а потом прочтём лекции и ответим на вопросы.
– Только не это! – простонал царь с ужасом. – Я не готов учить студентов, которые будут храпеть на задних рядах.
– Понимаю, – не слушая его, продолжила Марья. – Вы соскучились по дождю, который не обжигает. И по траве, которую можно жевать без опаски, что она окажется разумной и обидится. Можно забить на всё и валяться на краю пшеничного поля, гоняя былинку из угла в угол рта. Как некоторые.
Романов выплюнул травинку, повернул голову к Марье и спросил хрипло:
– Ты к чему это, колдовка?
– К тому, – она встала, отряхнула платье и протянула руки обоим. – Пора сказать землянам: “Ваше безделье подошло к концу. Мы своё уже отшастали. Проторили дорожки в самые опасные миры, где, как оказалось, не так уж и плохо. Вас уже ждут. Скучают… Почва взрыхлена, удобрена, полита, нужно сажать семена слова Божьего”.
Мужчины, не сговариваясь, хлопнули себя по коленям и поднялись.
– А если молодёжь спасует? Не справится? – спросил Романов с сомнением.
– Тогда ты их пожуришь, – отчеканила Марья. – Я пожалею. А Огнев скорректирует. И всё наладится.
– Марья, напоминаю: перед новыми планами-ураганами я должен тебя подлатать, – твёрдо сказал монарх-патриарх. – И прямо сегодня. В “Кедрах”.
– Да, милая, ты вся расклёпана и скрипишь! – кольнул царь. – А у меня, сама знаешь, сон чуткий. Если ты заскрипишь ночью, я подумаю, что это инопланетные враги штурмуют дом.
– Да пожалуйста, – согласилась государыня. – Возвращай меня, Андрейка, в родную матрицу.
И они пошли втроём по краю поля вдоль росистой пшеницы. Солнце снова выпросталось из-за туч и прощально грело им спины. Марья внезапно, что-то вспомнив, обернулась и ласково помахала ему рукой. И дух солнца, дождавшийся наконец привета от своей любимицы, мигнул ей.
– Обедать будем? – спросил Романов, ускоряя шаг и посылая роботам приказ накрывать стол.
– Мысль здравая! – кратко ответил Огнев. И незаметно поцеловал Марью в щёку. Щёлкнул пальцами, и васильки, засорявшие пшеницу, оказались в руках Марьи в виде букета.
А пшеница за ними ещё долго шелестела, пересказывая ветру услышанное и увиденное.
Энциклопедия боевых превращений
Обед предсказуемо превратился в калейдоскоп воспоминаний, а к десерту ещё и в смотр боевых шрамов. Романов первым закатал рукав.
Они продолжали смеяться, вспоминая формы, в которые превращались или которые выпускали как отвлекуху, чтобы местные фауны их не прихлопнули, не разодрали и не сожрали.
Они много чего наизобретали! Для слежки в пустынных мирах, для передвижения в токсичных атмосферах, чтобы просачиваться сквозь любые щели, усыплять врагов, анализировать пространство и устраивать голографические ловушки. А уж для диверсий и патрулирования – отдельная песня.
Романов, например, однажды сгоряча придумал рой синих шаров размером с арбуз. Они катились за хозяином, как свора преданных собачек, и по его сигналу мгновенно окружали любой живой объект и насылали паралич.
– Может, на мне проверишь? – спросила Марья.
– На тебе? – Романов ухмыльнулся. – Ты сама шар. Я тебя боюсь больше, чем их.
Все их придумки походили на каталог безумного изобретателя. Хохот за столом в "Берёзах" стоял такой, что роботы на кухне нервно переставляли тарелки.
Марья сочинила для дальней разведки безобидную на вид, летающую шпионку-ракушку, которая записывала информацию о малейших движениях пространства, гравитации, времени и посылала хозяйке импульсы-отчёты.
– Красиво и бесполезно, – оценил Романов. – Как ты сама.
– Я тебя убью, – ласково пообещала Марья.
Романов однажды принял форму огромного ржавого гвоздя, криво загнутого, пробивающего любую броню, а вдругорядь стал колючим клубком проволоки.
– Ты просто хотел, чтобы тебя аборигенки не обнимали, – объяснила Марья.
– И это сработало, – подтвердил Огнев. – Ни одной нежности за сорок лет. Благодать.
– Я всегда действовала хитростью, – скромно заявила Марья.
– А мы с Андреем порой вступали в бой, – вздохнул Романов. – Потому что мы мужики. У нас ведь нет таких коварных зелёных глазок.
Чёрный трон получил по заслугам
Когда троица, покончив с салатами, приступила к жаркому, Романов вдруг метнул в их общую память картинку.
Она была не для слабонервных.
Андрей стоял на коленях перед чёрным троном из скрученных протоколей. Его светлые волосы примёрзли к металлу. Кто-то невидимый вдавливал его в холод. Он уже был без ногтей, без ресниц. И вот-вот лишится кожи.
– Я тогда выкупил друга, – тихо сказал Романов, хрустя морковкой. – Чёрный трон ободрал меня, как липку. Забрал мою улыбку, голос и память о самых светлых моментах. Взамен отдал мне друга, обескровленного, но живого.
Марья замерла с вилкой у рта.
– Вы эту информацию спрятали от меня, – укорила она.
– Берегли тебя, – ответил Романов. – Но как только Андрей оклемался и расправил плечи, так взмахом своего сибирского кулака расщепил чёртово сооружение на атомы. И все мои откупные дары сразу вернулись ко мне. Я даже кличку своего первого щенка вспомнил, – усмехнулся Романов. – Шарик, чтоб его! Шарика отец принёс, когда мне было шесть. Я потом три дня плакал, потому что пёс изгрыз мой деревянный кораблик.
– С тех пор чёрные силы знают, – невозмутимо добавил Андрей, накладывая в тарелку Марье, царю и себе ломти медовых сот, – что с Романовым лучше не связываться. Потому что за ним стою я. И мы все подобные троны будем отщёлкивать, как семечки.
Пироженка не закрыла собой шлюз
...Стол ломился от десертов. Пирожные одно вкуснее другого теснились на блюдах, и Марья на них налегла с энтузиазмом умирающей с голоду, хотя на деле уже наелась от пуза. Мужчины любовались прожорливой рыжей зверушкой.
Но воспоминания не отпускали, хоть тресни, и пироженка их не перекрыла.
Марья увидела, как они вдвоём, Андрей и Романов, чистили какой-то маленький мир от тварей, похожих на помесь скорпиона и детского крика. Эти утырки выли так, что у Андрея треснули барабанные перепонки, и он оглох. А Романов методично сворачивал шеи этим инферно без права на ошибку, пока Андрей восстанавливал свой слух.
– Ты был похож на маньяка-фермера, который решил открутить головы всем своим курам, – пророкотал Андрей.
– Спасибо, – отреагировал Романов. – Это лучшая похвала в моей жизни.
А потом государыня увидела нечто более страшное. Оба они, истекая кровью, по очереди тащили на себе её бездыханное тело сквозь вязкое Межмирье, где время течёт вспять и где каждый шаг проваливал их в прошлое.
Они падали то в детство, то в юность, то в незнакомую древность, и с кровью выдиралсь оттуда. Андрей и Свят ломали ноги, теряли пальцы, забывали имена, но не выпускали из рук свою ношу. И когда наконец доползли до лазарета, где ждал Нил, у Романова не было половины лица, а у Андрея зияла разворочена грудная клетка и рёбра торчали наружу. Нил оживил Марью и возместил недостачу здоровья её рыцарям. Ворчал, ругался, но сделал.
Вкус смерти и заварной крем
...Она сидела, окоченевшая, забыв дожевать профитроль, и крем капал на скатерть.
– Ты тоже нас спасала, брусничка, и не раз! Как и мы тебя, – успокоил её Андрей. – Твоя память восстанавливается избирательно. Слишком много было боли. И того, чего вспоминать не хочется.
– Например, как ты в образе монументальной бегемотихи в бусах и бантиках пыталась нырнуть за нами в чёрную дыру, – добавил Романов.
Голос у него был ровный, только в уголках губ дёргалась улыбка, которую пристрелили на полпути.
– Мы чуть со смеху не померли. Потому что бегемотихи должны не нырять, а тонуть с достоинством, причём в болоте, а не в чёрной дыре.
Марья недоумённо осмотрелась. Она только что вспомнила всё, что тогда произошло. И ту боль, которая не укладывается в слова. Ту тьму, где не было ни дна, ни края, только бесконечное «меня больше нет». Она криво улыбнулась и заплакала. Потом снова улыбнулась. Романов и Андрей сидели рядом, целые и невредимые, но с такими лицами, словно тоже только что умерли и воскресли.
– Это всё было? Не приснилось? Меня... съели заживо? – спросила она сдавленно. Андрей отвернулся – у него задрожал подбородок. Романов молча вытер ей щёки своей шершавой ладонью и сказал:
– Да, тебя проглотила какая-то иномирная гадина. Целиком. Но не успела переварить. Мы примчались из параллельного мира, нашинковали тварину и тебя извлекли.
– И я вся была в липком, едком, смрадном...
– Милая, всё дурное, отвратное, мерзопакостное позади. Мы прочесали и прозондировали универсум вдоль и поперёк. Как выяснилось, большая часть миров к нам благосклонна. А меньшую мы уже санировали и озонировали. Там теперь происходит бурная турбулентность: угнетаемые расы сбросили угнетателей и прокладывают дорогу к Богу.
Он помолчал, подбирая слова. Редкий случай, когда царь, балагур и циник, говорил так бережно, словно каждое слово могло упасть и разбиться.
– И именно мы отдёрнули шторы и показали им этот путь. Обозначили, просветлили, подсветили. И именно ты, мать, лезла поперёк батьки в самые рискованные пекла. Самые тёмные, злые, безнадёжные. Не всегда согласовывая свои действия с нами или высшей инстанцией. И ты их вытаскивала, эти миры, из выгребных ям на сухие пригорки. Нил вертелся ужом, едва успевал страховать тебя. И целый отряд ангелов мотался за тобой шлейфом. И мы с Андреем ежесекундно были на стрёме. Ты, матушка, совсем слетела с катушек! Но никто на тебя за это не сердился. Понимали: так надо было. Ты боялась, что мы тебя стопорнём, не пустим, загасим. И, как всегда, заряжала окружающих своим исступлённым служением Богу. Потому что ты – это ты. Наш личный ураган в юбке.
– Мальчики, солнышки мои! У меня мозги уже оплавились, – жалобно простонала она, включая милашку, размагничивающую любую сталь.
Мужчины переглянулись и понимающе сверкнули глазами: Марья перегрузилась болью, ей срочно нужна порция нежности.
Они вскочили и на порыве вновь крепко обнялись. Трое прекраснодушных сумасшедших. Три орбиты, которые наконец сошлись.
И больше их никто не разведёт по углам.
Как роботы научились улыбаться
Они долго бродили по саду, слушали птиц и любовались вымахавшими георгинами и туберозами. Это было так восхитительно и сладостно – вернуться в привычные красоту и покой, где не надо притворяться газовым гигантом и где песок не шевелится сам по себе.
Роботы, зная крутой нрав царя, сохранили его владение в идеальном порядке. Романов окинул трудяг цепким, орлиным взором, прошёлся вдоль их строя, заложив руки за спину, и изрёк:
– Ну что, нахлебники металлические? Сад сверкает, сорняки в нокауте, дом не спалили. Пыль на люстрах только та, которую я сам разрешил оставить для уюта. Любимый диван не продан и не продавлен. Я вами доволен! Молодцы.
Марья так и прыснула:
– Ты похвалил их лучше, чем меня за последнюю тысячу лет.
Она тут же материализовала трёх крошечных светлячков-элементалей, которые мерцали, как фонарики из другого измерения, и поднесла каждому электронному домоправителю.
Светляки превратились в кристаллы, сели на плечи роботов и начали вибрировать, подпитывая их энергией радости. Роботы почувствовали необыкновенную лёгкость в сервоприводах и необычный прилив оптимизма.
– Это вам, – сказала Марья. – За безупречную работу.
Роботы замерли. Затем Сильвестр протянул металлическую ладонь, светлячок скакнул на неё и юркнул в процессорный отсек, и по корпусу бота побежала сиреневая волна. Афоня и Клемаша поступили так же. Спустя минуту все трое одновременно чихнули и улыбнулись. Впервые за сотни лет.
Романов медленно повернулся к ней:
– Умница моя. Я тут распинаюсь перед тремя вёдрами с болтами, каждому жму клешню, а она дарит им душу! Что ж, я готов пойти дальше и усыновить их. Они ж надёжные и предсказуемые, не то что некоторые из людей.
И он выразительно посмотрел на Марью.
Сильвестр, Афоня и Клемаша синхронно перевели свои зрительные сенсоры на государыню. И вдруг так же дружно улыбнулись, растянув свои металлические губы, которых у них не было. Сделали это впервые за свою длинную жизнь.
– Поздравляю, ты сломала их природу, – констатировал Романов. – Теперь они начнут шутить.
– Так это же здорово! – ответила Марья. – Должны же они соответствовать своему владельцу. Хотя юморить лучше, чем ты, у них всё равно не получится. Это ты у нас чемпион мира по выработке дофамина у населения.
Они расстались поздно вечером. Как только Святослав отвлёкся на минуту, Андрей мягко сграбастал Марью и перенёс в своё логово в густом кедраче, окружавшем усадьбу монарха-патриарха.
Там он ей сказал:
– Брусничка, я введу тебя в глубокий короткий сон. Поколдую, и часа через два разбужу. И ты опять станешь огурчиком с грядки.
Продолжение следует
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская