Часть 2.
Письма нашлись на дне коробки, под альбомами.
Ирина к тому времени уже сидела за кухонным столом – перебралась туда из комнаты, потому что там было светлее, и поставила перед собой стакан воды. Руки не дрожали. Внутри была та особая собранность, которая приходит, когда понимаешь: сейчас будет важное, и надо быть готовой. ( Начало - Часть 1 )
Их было много – перевязаны стопками, каждая стопка отдельно, резинкой. Ирина взяла верхнюю. Конверты были разные – некоторые совсем простые, тетрадные листы, сложенные вчетверо без конверта вообще, только подписанные сверху: «Бабуле». Почерк Ани – круглый, с завитушками, она всегда так писала.
Ирина вытащила один листок. Развернула.
«Бабуля, привет! У нас всё хорошо. Настенька уже ходит, представляешь? Сама, без поддержки. Гоша говорит, что рано, но врач сказала – всё нормально, просто она шустрая. Я так смеялась, когда она первый раз дошла от дивана до стола и сама удивилась. Мы сфотографировали, я пришлю с Валентиной Степановной. Бабуля, мы приедем на майские, ты жди. Гоша уже отпросился. Целую тебя крепко, твоя Аня».
Ирина положила письмо. Взяла другое.
«Бабуля, я сдала сессию! Все четыре экзамена, представляешь? Хирургия на отлично. Преподаватель сказал, что у меня хорошие руки. Не знаю, правда ли, но приятно. Гоша взял подработку на выходных, мы копим на машину. Ещё год, наверное. Настенька спрашивает про тебя, я ей показываю фотографию – она говорит «баба». Мы приедем летом – точно приедем».
Ирина читала письма одно за другим. Аня писала часто – раз в месяц, иногда чаще. Писала про Гошу, про Настеньку, про учёбу, про работу. Про то, как Гошина мама учила её солить огурцы. Про то, как Настенька первый раз сказала «мама». Про то, как Гоша получил продвижение на работе и они купили долгожданную машину – подержанную, но свою, что с ней им будет легче.
Жизнь. Целая жизнь, которая шла без Ирины.
Она не знала про сессию. Не знала про машину. Не знала, что Настенька рано пошла. Аня ей не рассказывала – не звонила сама, отвечала коротко, если Ирина звонила первой. Холодно, вежливо, как чужой человек. А бабушке – писала. Каждый месяц, даже чаще.
Ирина взяла следующую стопку. Здесь почерк был другой – мужской, прямой. Она не сразу поняла чей. Потом поняла: Гоша.
«Здравствуйте, Анастасия Петровна. Пишу вам, потому что Аня просила передать привет, но я хочу сказать и от себя. Спасибо вам за то, что приняли нас тогда. Вы, наверное, не думали об этом так, но для меня это было важно. Аня держалась, потому что знала – вы на её стороне. Я это понимаю и помню. Настенька растёт хорошей девочкой. Я стараюсь. Уважающий вас Георгий».
Ирина перечитала письмо дважды.
Гоша. Тот самый голодранец-одноклассник, которому нечего было дать её дочери. Писал её матери – уважительно, по имени-отчеству, благодарил. Старался.
Она убрала письма обратно. Руки были спокойные – она удивилась этому. Внутри всё было напряжено, как струна, а руки спокойные.
Конверт лежал на самом дне. Плотный, запечатанный, поверх написано: «Ире».
Ирина держала его и не открывала. Долго – минуту, наверное, или больше. За окном совсем стемнело, в комнате горела одна лампочка под потолком, жёлтая, немного мигала – надо было поменять, мать, видно, не успела.
Она вскрыла конверт.
Внутри – сберкнижка. Старая, советского ещё вида, но записи свежие, последняя – сентябрь этого года. Ирина открыла, посмотрела на цифры. Потом посмотрела ещё раз, потому что не поверила с первого раза.
Двести сорок тысяч рублей.
Она смотрела на эту цифру. Думала: откуда. Мать жила на пенсию, пенсия была небольшая. Огород, куры раньше были, потом перестала держать. Откуда двести сорок тысяч?
Под сберкнижкой лежал листок – вырванный из обычной тетради, материна рука.
«Ира. Это тебе. Откладывала сколько могла, каждый месяц понемногу. Начала давно, сразу как ты уехала в город, чтобы тебе было на что-нибудь, если что. Ты всегда сама, никогда не просила. Я знаю, что ты на меня сердилась. Я не в обиде. Ты моя дочь. Мама».
Ирина сидела с этим листком в руках.
Мать откладывала с тех пор, как она уехала. Двадцать с лишним лет. Каждый месяц понемногу – с пенсии, с огорода, с чего могла. Не говорила. Не показывала. Просто откладывала, потому что дочь одна в городе, потому что мало ли что.
«Ты всегда сама, никогда не просила».
Ирина поняла вдруг, что это не упрёк. Это сказано с уважением. Мать уважала её за это – что сама, что не просила. И при этом откладывала, на всякий случай, молча, двадцать лет.
Вот тогда она заплакала.
Не громко, не навзрыд – просто слёзы пошли сами, она не успела их остановить. Сидела на материной кровати, держала тетрадный листок, и плакала – за всё сразу, за годы молчания, за Аню, за аборт который настаивала сделать и который, слава богу, не случился, за то что не приехала, когда мать уходила в пансионат доживать, за повидло в банке с этикеткой «Сент. 2024», за фотографию где она идёт по улице и не знает что её снимают.
Она плакала и думала: мать никогда её не упрекнула. Ни разу. За все эти годы – ни слова про то, что редко звонит, редко приезжает. Ни слова. Только «я не в обиде» в записке. Она и в пансионат отправилась с соседкой, чтобы она не знала, не приехала, не отговорила.
Ирина всю жизнь думала, что мать её не понимает. Что между ними стена. А стену, может, она сама и строила – кирпич за кирпичом, с семнадцати лет, с того дня, когда хлопнула калиткой и не обернулась. И мать стояла по другую сторону этой стены – и копила деньги, и собирала фотографии, и ждала.
Ирина вытерла лицо. Встала. Прошла на кухню, умылась холодной водой над раковиной. Посмотрела на себя в маленькое зеркало над раковиной – мать всегда вешала зеркало над раковиной, чтобы утром, умываясь, видеть себя. Ирина видела: пятьдесят лет, усталое лицо, мокрые щёки.
Она подумала: мать в семьдесят пять выглядела лучше. Держалась прямо, одевалась аккуратно, следила за собой. Это для себя, не для других.
Надо взять с неё пример.
Она поставила чайник. Пока ждала, достала телефон. Нашла в контактах Аню. Долго смотрела на имя.
---
Утром она позвонила Ане.
Аня взяла трубку после третьего гудка. Голос осторожный – они так и не научились звонить друг другу просто так.
– Мам? Что-то случилось?
– Ничего не случилось, – сказала Ирина. – Я в бабушкином доме. Разбираю.
– Я знаю, Валентина Степановна говорила.
Помолчали.
– Аня, – спросила Ирина. – почему бабушка решила уйти в пансионат, почему не поговорила с нами?
– Ты не знала, что у бабушки развилась деменция? За последние два месяца стало совсем тяжело. Мы были с ней у врача, Гоша отвозил в город. Ей нужно поддерживающее лечение и чтобы с ней кто-то был рядом, разговаривал, чтобы не одна.
- Я этого не знала...
- Ты, мама, многого не знала. – сказала Аня. – К нам она отказалась ехать, но согласилась с предложением врача на пансионат.
Помолчали.
– Аня, – сказала Ирина. – Я нашла твои письма. Те, что ты бабуле писала.
Тишина.
– Я читала, – сказала Ирина. – Прости, что читала чужое. Но я читала.
– И что? – голос у Ани был ровный, но Ирина слышала в нём что-то – настороженность, готовность к обороне. Они всегда так разговаривали – готовые к обороне обе.
– Ничего, – сказала Ирина. – Просто. Настенька как? Большая ведь уже.
Пауза. Долгая.
– Четырнадцать лет, – сказала Аня после молчания. – В восьмом классе.
– На кого похожа?
– На Гошу. Глаза его, характер тоже его – упрямая.
– Это хорошо, – сказала Ирина. – Упрямые – они пробиваются.
Аня помолчала.
– Мам.
– Что?
– Ты как там? Одна в доме?
– Одна. Но ничего. Тут повидло на столе стоит. Яблочное.
– Я знаю это повидло, – сказала Аня, и в голосе её что-то потеплело, самую малость. – Она каждый год варила. Мы забирали банками.
– Я знаю, – сказала Ирина. – Я просто никогда не приезжала.
Это вышло само. Она не планировала это говорить – просто сказалось. Повисло в тишине.
– Мам, – сказала Аня через секунду. Тихо, без злости. – Ладно.
– Ладно, – согласилась Ирина.
Они помолчали ещё немного. Не тяжело – просто молчали, как молчат люди, которые пока не знают, что говорить дальше, но уже знают, что говорить будут.
– Аня, – сказала Ирина.
– Что?
– Ты к бабушке ездишь?
– Езжу. Раз в месяц, иногда чаще. Настенька со мной приезжает.
– Она знает, где бабушка сейчас?
– Знает. Я объяснила. Она говорит: а бабушке там хорошо будет? Я говорю: там за ней смотрят, кормят, она не одна.
Ирина улыбнулась. Дочь Ани принимала мир проще, чем они обе.
– Слушай, – сказала она. – Когда вы в следующий раз все вместе поедете?
– В декабре планировали. Перед Новым годом.
– Можно я с вами?
Пауза. Длинная пауза, во время которой Ирина слышала своё дыхание и где-то далеко – чей-то звонкий голос, Настенька, наверное.
– Можно, – сказала Аня. Коротко, без напряга. И это «можно» было настоящим.
– Я позвоню ближе, – сказала Ирина.
– Позвони, – сказала Аня.
Они попрощались. Ирина положила трубку и сидела за столом с телефоном в руках. За окном светило утреннее солнце – неяркое, осеннее, но всё-таки солнце. Яблоня во дворе стояла голая, и её ветки казались чёткими, как рисунок.
Ирина подумала: в декабре она увидит мать. Увидит Аню. Увидит Настеньку – впервые живьём, хотя та уже в восьмом классе. Четырнадцать лет, а она её ни разу не видела. Это было стыдно. Но это можно было исправить.
Она встала. Допила чай. Пошла заканчивать разбирать шкаф.
---
Она уехала в воскресенье вечером. Дом закрыла, ключ оставила Валентине. Банку повидла взяла с собой – зачем, не знала, просто взяла.
В автобусе смотрела в окно на уходящий посёлок – крыши, заборы, голые деревья. Нашла в телефоне номер пансионата, который дала Валентина. Смотрела на него долго.
Мать была жива. Это было главное.
Можно было приехать. Не объяснять ничего, не просить прощения вслух – просто приехать, сесть рядом, сказать: мама, я тут. Мать поймет. Мать всегда понимала – это Ирина понимала плохо, всю жизнь плохо понимала, а мать понимала всегда.
Она набрала номер.
Гудок. Второй.
– Пансионат «Доброе сердце», добрый вечер.
– Добрый вечер, – сказала Ирина. Голос был ровный, только руки чуть подрагивали. – Я хочу узнать про посещения. Анастасия Никитина, она у вас три недели. Я её дочь.
– Одну минуту, – сказала женщина на том конце. – Посещения у нас ежедневно, с десяти до восемнадцати. Анастасия Владимировна будет рада.
Будет рада.
Ирина смотрела в окно автобуса. За стеклом темнело поле, редкие огни вдали. Банка повидла стояла в сумке у ног.
Она приедет в следующую пятницу. Возьмёт что-нибудь – что берут в таких случаях, она не знала, надо будет спросить у Ани. Аня знала. Аня ездила к ней каждую неделю, она знает.
В следующую пятницу.
Главное – что ещё не поздно.
---
Через неделю она позвонила в пансионат снова. Уже не узнать про посещения – сказать, что приедет в субботу.
Женщина на том конце сказала: хорошо, Анастасия Владимировна будет ждать. Ирина не спросила, сказали ли матери. Наверное, скажут.
Она готовилась к этой поездке как к чему-то важному. Спросила у Ани, что взять. Аня сказала: она любит конфеты «Коровка», и журнал «Крестьянка», если найдёшь, и просто чтобы кто-то пришёл и сидел рядом. Это главное – чтобы сидел рядом.
В субботу Ирина встала рано. Купила «Коровку» в соседнем магазине. Журнал нашла на вокзале в киоске– старомодный, с цветами на обложке, такой мать, наверное, читала всю жизнь. Взяла банку повидла – не материну, свою, купила в супермаркете: яблочное, хорошее, без добавок.
В пансионат приехала в одиннадцать.
Медсестра провела её по коридору – чистому, светлому, пахло чем-то нейтральным, казённым, но не неприятным. Остановилась у двери, постучала: «Анастасия Владимировна, к вам дочь».
Ирина вошла.
Мать сидела у окна в кресле. Маленькая, в том самом синем платье с белым воротничком – Ирина узнала его сразу. Наверное Аня привезла. Волосы причёсаны, руки на коленях, прямая спина.
Она посмотрела на Ирину. Молчала секунду.
– Приехала, – сказала она.
Не вопрос. Не упрёк. Просто факт.
– Приехала, – сказала Ирина.
Она подошла. Поставила на тумбочку «Коровку», журнал, повидло. Придвинула стул, села рядом. Мать смотрела в окно – там был небольшой дворик, скамейки, несколько голых деревьев.
Они помолчали.
– Повидло принесла, – сказала мать, покосившись на тумбочку.
– Яблочное.
– Я вижу. – Мать взяла банку, посмотрела. – Покупное.
– Покупное. Твоё я взяла домой.
Мать поставила банку обратно. Ничего не сказала. Но что-то в её лице стало чуть мягче – совсем чуть, но было видно.
– Аня говорит, в декабре приедут все вместе, – сказала Ирина.
– Знаю. Она звонила.
– Я тоже хочу приехать. С ней вместе, если не против.
Мать посмотрела на неё. Долго посмотрела – тем самым взглядом, от которого Ирина в детстве съёживалась, потому что казалось, что мать видит всё насквозь.
– Не против, – сказала она.
Ирина кивнула. Смотрела в окно вместе с матерью – на дворик, на деревья, на скамейку, где сидела какая-то пожилая женщина в пальто.
Они не говорили о том, что было. Не просили прощения вслух. Не объясняли.
Просто сидели рядом.
Это, наверное, и было для них пока достаточным.
---
Домой она ехала в темноте – зимой темнеет рано, в пять уже ночь. В автобусе народу почти не было, она сидела у окна, смотрела на огни города.
Думала о матери. О том, как та сидела в кресле в синем платье – прямая, причёсанная. Маленькая стала – Ирина не сразу поняла, что именно изменилось, потом поняла: мать стала меньше ростом. Или Ирина за тридцать лет привыкла видеть её иначе – большой, заполняющей всё вокруг. А она маленькая. Всегда была маленькой.
Они просидели два часа. Говорили мало – про Аню, про Настеньку, про то, что зима в этом году поздняя. Мать рассказала, что одна из соседок по этажу играет в карты и зовёт её тоже, но она пока не идёт. Ирина сказала: а ты сходи. Мать сказала: посмотрим.
Перед уходом Ирина помогла ей дойти до кровати – мать приустала к вечеру, ноги. Взяла её под руку. Мать не отстранилась – просто шла рядом, опираясь чуть-чуть.
Это было первый раз за много лет, когда они прикоснулись по-настоящему.
У двери Ирина сказала:
– Я приеду в следующую субботу.
Мать кивнула. Потом сказала:
– Карамельки возьми ещё. «Коровку».
– Возьму, – сказала Ирина.
Автобус въехал в её район. Ирина встала, взяла сумку.
Вышла на остановке. Пошла домой.
Думала: вот так. Не прощения попросила, не объяснилась. Просто приехала, сидела рядом, держала под руку. Этого, оказалось, и было достаточно, чтобы что-то между ними изменилось. Совсем немного. Но сдвинулось.
Мать сказала «возьми ещё». Значит, ждёт.
Ирина шла по тёмной улице и думала: надо позвонить Ане. Рассказать, как прошло. Аня, наверное, ждёт.
Она достала телефон. Набрала.
– Мам? – Аня взяла сразу. – Ну как?
– Нормально, – сказала Ирина. Потом поправила себя: – Хорошо. Хорошо прошло.
– Правда? – в голосе у Ани было что-то тёплое.
– Правда. Она в синем платье была. Том, с воротником.
– Я знаю это платье, – сказала Аня. – Она его любит, просила привезти.
– Я видела его у неё в шкафу, – сказала Ирина. – Не выбросила.
– Она ничего не выбрасывала, – сказала Аня тихо.
Они помолчали – хорошо помолчали, понимающе.
– Аня, – сказала Ирина. – В декабре – я с вами.
– Я помню, – сказала Аня. – Мы будем ждать.
Конец
Спасибо, что дочитали до конца!
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Рекомендую рассказы и ПОДБОРКИ: