Глава 5. Охота на охотника
До полудня никто не проронил ни слова. После того, что было прочитано в дневнике, обычные человеческие звуки — кашель, шаги, звон чайной ложки — казались неуместными, почти неприличными. Каждый сидел в своей скорлупе стыда, и только железная дисциплина полковника Северова, взявшего командование на себя, не давала дому окончательно погрузиться в хаос.
В полдень он собрал всех в гостиной.
— Никто не покидает особняк, — объявил он. — Мы не знаем, где он прячется. Возможно, в доме. Возможно, за его пределами. Но мы знаем, что он дал нам время до полуночи. Значит, эти часы нужно использовать с толком.
— Каким образом? — спросила Истомина. Голос её звучал сухо, но пальцы, теребившие пуговицу, выдавали состояние.
— Мы должны узнать его имя, — ответил Северов. — Оно скрыто где-то в этом доме. Либо в дневнике, который мы читали, но не до конца. Либо в тайнике Софьи. Либо в архивах лавры, о которых он упоминал на сеансе.
Борков, сидевший с каменным лицом, вдруг оживился. После того, как была прочитана его запись, он не проронил ни слова, но теперь заговорил — деловито, почти как в Думе:
— Архивы Александро-Невской лавры. Я вспомнил. Два года назад был запрос от некоего исследователя на допуск к бумагам девятнадцатого века. Он ссылался на мою протекцию. Разумеется, я не давал никакой протекции — он лгал. Но в архиве сохранился формуляр с его подписью.
— Вы можете получить этот формуляр? — быстро спросил Северов.
— Могу позвонить. Телефон в особняке есть?
Софья кивнула. В углу гостиной, скрытый бархатной драпировкой, стоял старинный телефонный аппарат — единственная уступка современности во всём доме.
— Я позвоню начальнику архива, — сказал Борков. — Он мой должник.
Пока он набирал номер, Северов обратился к Софье.
— Тайник. О котором написано в дневнике. Вы не открывали его с шестнадцати лет. Возможно, помимо прадедова дневника, там есть что-то ещё.
— Я боюсь, — призналась она. — Я помню тот день, когда прочла дневник деда. Это сломало меня на годы. А если там есть что-то хуже?
— Хуже того, что мы уже прочли о себе, быть не может, — произнёс Дрезен из угла. Он так и сидел на полу, но теперь, кажется, начал приходить в себя.
Софья помедлила. Затем сняла ключ с груди — тот самый, что висел на цепочке, не снимаясь никогда. Агнесса, наблюдавшая за ней с подоконника, тихо мяукнула.
— Хорошо. Пойдёмте в мою спальню.
Они поднялись втроём — Софья, Северов и Гнедич, которого полковник взял на случай, если в тайнике окажется что-то, требующее медицинской экспертизы. Спальня Софьи находилась в северной башне, рядом с библиотекой. Это была небольшая комната, обшитая тёмным деревом, с узкой кроватью под балдахином и единственным окном, выходящим на Неву. Пахло сухими травами и воском.
Софья опустилась на колени перед камином. Пальцы её нащупали неприметный выступ в половице — и та подалась, открывая чёрный провал. Внутри лежал старый дневник в облезшем переплёте и шкатулка, обитая зелёным бархатом.
— Я не открывала шкатулку никогда, — прошептала Софья. — Боялась.
Северов взял шкатулку и откинул крышку. Внутри, на пожелтевшем шёлке, лежали письма — пачка в десять страниц, перевязанных чёрной лентой. И фотография. Выцветший дагерротип, на котором были изображены двое: мужчина в старомодном сюртуке и мальчик лет десяти, которого он держал за плечо. Лицо мальчика показалось Северову смутно знакомым.
Он перевернул снимок. На обороте было выведено каллиграфическим почерком:
«Я и мой воспитанник. 1887 год».
— Прадед, — выдохнула Софья. — А мальчик... кто он?
Гнедич взял письма, развязал ленту и принялся читать. Чем дальше он продвигался, тем мрачнее становилось его лицо.
— Здесь переписка вашего прадеда с неким доктором Штерном, — произнёс он. — Прадед пишет, что взял на воспитание сироту, сына своего умершего коллеги-медиума. Мальчик якобы унаследовал дар отца. Прадед обучал его «искусству чтения душ». Но потом что-то случилось.
— Что? — спросил Северов.
— Мальчик превзошёл учителя. Он научился не только читать людей, но и внушать им мысли. Прадед испугался и выгнал его. Мальчик поклялся когда-нибудь вернуться и забрать то, что принадлежит ему по праву.
— Что именно? — прошептала Софья.
Гнедич перелистнул письмо и прочёл:
— «Дом и дар. И ту, кто станет последней хранительницей рода».
В комнате стало тихо. Только ветер с Невы бросал дождевые капли в стекло да Агнесса, проскользнувшая в открытую дверь, терлась о ноги хозяйки.
— У него есть наследник, — медленно произнесла Софья. — Тот мальчик вырос, и у него мог родиться сын. Или внук. Кто-то, кто считает, что имеет право на этот дом. И на меня.
— Это по-прежнему не имя, — возразил Северов.
— Но это след, — возразила Софья. — Я знаю, где искать дальше.
В этот момент снизу раздался голос Боркова. Он звал их — громко, взволнованно.
Они спустились в гостиную. Депутат стоял у телефона с трубкой в руке. Лицо его было красно от возбуждения.
— Я дозвонился до архива, — объявил он. — У них сохранился формуляр. Человек, подавший запрос на чертежи особняка. Его имя — Романов.
— Павел Романов? — переспросила Истомина. — Я знаю это имя. Он был вольнослушателем на моих лекциях три года назад. Тихий, незаметный. Приходил с блокнотом, всегда сидел в последнем ряду. Я не обращала на него внимания.
— И совершенно напрасно, — мрачно произнёс Северов. — Потому что Романов — это фамилия ассистента, которого я допрашивал по делу о девушке в склепе. Он тогда был практикантом в морге. Его вызывали на опознание, но он ничего не знал.
— А я лечил его! — вдруг воскликнул Гнедич. — Год назад. Он обращался ко мне с жалобами на сердце. Я выписал ему рецепт и забыл. Он говорил, что умирает.
— Он всем нам говорил, что умирает, — тихо произнесла Ирен. — Мне он сказал это за кулисами после показа. Что он смертельно болен и что хочет перед смертью увидеть моё лицо без грима. Я рассмеялась ему в лицо. Боже, я рассмеялась...
В гостиной повисла пауза. Куски мозаики неумолимо складывались в единую картину.
— Он не просто так выбирал свои жертвы, — произнёс Северов. — Вы все когда-то причинили ему боль. Дрезен не дал денег на операцию. Борков — отказал в доступе к архивам. Истомина — высмеяла. Ирен — рассмеялась. Гнедич — выписал рецепт и забыл. Я — допрашивал его как свидетеля и не заметил, что он и есть убийца. Мы все виноваты перед ним.
— А Софья? — спросил Дрезен. — Чем виновата она?
— Она — не виновата, — ответил Северов. — Она — плата. Она та, кого он выбрал. И та, ради кого он вернулся с того света.
Софья стояла посреди гостиной, сжимая в руках дневник из тайника и старую фотографию. Она смотрела на лица гостей — раздавленные, испуганные, пристыженные, — и что-то в её взгляде менялось.
— Мы должны опередить его, — сказала она. — У нас есть имя, есть история, есть его слабость. Чего у нас нет — так это времени. Солнце уже садится.
За окнами и впрямь сгущались сумерки. Дождливый день уступал место ночи. Через несколько часов часы пробьют полночь.
— Что вы предлагаете? — спросила Истомина.
— Он придёт через потайной ход. Из беседки в подвал, из подвала — в библиотеку. Мы встретим его там. Не как жертвы, а как судьи. Он хочет суда? Он его получит.
— А если он не придёт? — спросил Дрезен.
— Придёт, — твёрдо ответила Софья. — Он не может иначе. Потому что он одержим. И одержимость — это тоже слабость. Единственная, которую он не записал в своём дневнике.
Северов достал пистолет и проверил обойму.
— Я пойду проверю потайные ходы, — сказал он. — Борков и Дрезен — со мной. Женщины останутся здесь, с Гнедичем. Если что-то случится — кричите.
— Нет, — возразила Софья. — Я иду с вами.
— Это опасно.
— Это мой дом. И мой долг.
Она больше не спорила. Просто встала рядом с ним. И в этом простом движении было столько решимости, что полковник не нашёлся с возражениями.
Трое мужчин и Софья вышли в сад. Дождь перестал, но мокрая трава всё ещё блестела в сумерках, будто усеянная осколками стекла. Беседка, увитая плющом, чернела впереди. Под её полом, как знала Софья по рассказам гувернантки, скрывался люк, ведущий в подземный ход — узкую кишку, прорытую ещё при прадеде.
Люк был приоткрыт. Из чёрной щели тянуло холодом и всё тем же запахом — формалин, тлен, сладковатые духи «Шалимар».
— Он уже здесь, — прошептал Северов.
И точно в подтверждение его слов из глубины дома донёсся крик Ирен — не испуганный, а яростный, прерываемый звоном разбитого стекла.
Они бросились обратно в особняк. Через чёрный ход, через кухню, в гостиную. Там, среди опрокинутых кресел и разбросанных подушек, стояла Ирен. В её руке был осколок зеркала, острый, как бритва. Она прижимала его к горлу Гнедича, который стоял на коленях, белый как мел. Истомина и Дрезен застыли в ужасе у стены.
— Ирен! — крикнула Софья. — Что вы делаете?!
Манекенщица обернулась. Глаза её были пусты, как у куклы, а губы кривила чужая, незнакомая улыбка.
— Я — не Ирен, — произнесла она чужим голосом. — Ирен спит. Она спит с тех пор, как я коснулся её горла. А это тело я взял на время. Чтобы передать вам привет, господа.
Северов вскинул пистолет, но Софья схватила его за руку.
— Не стреляйте. Это не она. Это он. Он говорит через неё.
Ирен — или то, что говорило через Ирен, — расхохоталась. Смех вышел каркающим, ненатуральным, словно записанный на плёнку и пущенный задом наперёд.
— Вы нашли моё имя, — произнесла она. — Поздравляю. Павел Романов. Внук того самого мальчика, которого ваш прадед вышвырнул на улицу. Я рос с мыслью, что этот дом — мой. Что вы — моя. Что всё, чем вы владеете, украдено у моего рода.
— Это неправда, — тихо ответила Софья.
— Правда! — взвизгнула Ирен, и осколок в её руке впился в шею Гнедича; выступила кровь. — Ваш прадед украл у моего деда его дар! Он записал его, изучил, присвоил! И передал вам! А меня оставил умирать — сначала его, потом моего отца, теперь меня! Но я не умер, Софья. Я воскрес. И прежде чем забрать вас, я заберу у каждого из этих людишек то, что они у меня отняли. Уже сегодня. Уже скоро.
— Отпустите профессора, — приказал Северов.
— Отпущу, — легко согласилась Ирен. — Зачем он мне? Он старый, у него больное сердце, он сам скоро умрёт. Я лишь хотел показать вам, что могу войти в любого из вас. Ирен — первая. Кто следующий?
Она разжала пальцы. Осколок упал на ковёр, а Ирен пошатнулась и рухнула без чувств. Гнедич, хватаясь за порезанную шею, отполз к стене. Истомина бросилась за бинтами.
Ирен лежала на полу и, казалось, спала. Только на губах её застыла всё та же чужая улыбка. Северов склонился над ней, проверил пульс.
— Жива, — сказал он. — Но он действительно как-то влез в неё. Это гипноз? Или что-то иное?
— Это внушение, — ответила Софья. — То, чему прадед научил его деда. Он может управлять живыми, если те находятся в состоянии страха или шока. Ирен была напугана — он вошёл в неё через рану, через шрам.
Все невольно покосились на свои руки, свои лица, свои отражения.
— Значит, любой из нас может стать марионеткой, — произнёс Борков.
— Не любой, — возразила Софья. — Только тот, кто открыт страху. Кто поддался ему. Кто не верит в себя и в свою... — она запнулась, подбирая слово, — ...в свою чистоту.
— А кто из нас верит? — горько усмехнулся Дрезен.
Ответа не последовало.
Софья подошла к окну. Там, за мокрым стеклом, в сгустившейся тьме, в беседке снова мелькнул зеленоватый огонёк и погас.
— Он ещё в саду, — сказала она. — Мы не успели перекрыть ход. Но он обещал прийти в полночь. И он придёт. Он слишком театрален, чтобы нарушить собственное обещание.
— Тогда готовимся, — подвёл итог Северов. — У нас два часа. Расставляем ловушки, заряжаем оружие, укрепляем двери. Мы не позволим ему диктовать правила.
— А Ирен? — спросила Истомина, которая уже накладывала повязку на горло Гнедича. — Он войдёт в неё снова?
Софья подошла к спящей манекенщице и положила ей на лоб ладонь с ключом, зажатым в пальцах.
— Нет, — сказала она. — Я закрываю её. Ключ — не просто символ. Он был освящён прадедом, вернее, тем, что осталось от его настоящей веры. В нём есть сила, которую Романов недооценивает. Обычная человеческая сила — любовь к ближнему.
Ирен, не открывая глаз, вздохнула глубоко и ровно. Чужая улыбка исчезла с её губ. В гостиной стало чуть теплее.
Часы пробили десять. Мужчины отправились проверять двери и окна. Женщины остались приводить в чувство Ирен и перевязывать Гнедича. А где-то в саду, под старым дубом, среди мокрых листьев и запаха формалина, стоял человек без возраста и без права на жизнь, смотрел на освещённые окна особняка и улыбался своей, настоящей улыбкой — улыбкой того, кто знает, что его план работает.
До полуночи оставалось два часа.
(продолжение следует)