Ленкин дом пах оладьями.
Этот запах — горячего масла, ванили и чего-то ещё неуловимо домашнего — ударил в лицо, как только Тамара переступила порог. Она вдохнула полной грудью и вдруг поняла, что не помнит, когда в последний раз ела свежие оладьи. Федор не любил сладкое, и она давно перестала печь, только Павлуше иногда варила кашу с сахаром, и всё.
— Раздевайтесь, проходите, — Ленка суетилась, снимала с Павлуши куртку, растегивала сандалии, приговаривала: — Ой, зайчик мой, ой, худой какой, не кормят тебя там, что ли? Ничего, у меня поправишься, я тебе и оладьев, и сырников, и каши с маслом...
Павлуша, сонный и счастливый, таращился на незнакомую квартиру. Здесь было по-другому. Не так, как у них. У Ленки висели на стенах яркие рано ,сама вышивала, наверное, — стояли цветы в горшках на подоконнике, фиалки и герань, и пахло не перегаром, а сушеными травами и яблоками.
— Умывайтесь, и за стол, — командовала Ленка, подталкивая Тамару в спину. — Ты, Томка, на себя посмотри. Ты на покойницу похожа. Ешь, пока я тебя кормить не начала насильно.
Тамара послушно пошла в ванную. В зеркале на неё снова смотрела чужая женщина — бледная, с сине-фиолетовым пятном на пол-лица, с потрескавшейся губой, с запавшими, красными от слёз глазами. Она долго смотрела на себя, не узнавая. Потом открыла кран, умылась ледяной водой, несколько раз — до тех пор, пока щёки не загорелись, а в голове не прояснилось.
— Одень, — сказала Ленка, когда Тамара вышла. Протянула халат — махровый, мягкий, розовый.
Тамара взяла халат, надела. Он был большой, Ленка шире в плечах, и Тамара утонула в нём, как девочка в отцовском пиджаке. Но было тепло. И мягко. И впервые за много дней — спокойно.
— Садись, — Ленка указала на табуретку.
Они сели за стол. Павлуша уже уплетал оладьи, обмакивая в сметану и чавкая на всю кухню. Тамара отщипнула кусочек, положила в рот. Жевала медленно, будто забыла, как это делается. Оладьи были горячими, чуть пригоревшими с одного бока — Ленка вечно отвлекалась, — но такими вкусными.
Она заплакала снова. Тихо, без всхлипов, только слёзы текли по щекам, капали в тарелку, смешивались со сметаной.
— Ну, — Ленка не стала утешать. Просто положила руку на Тамарино плечо, сжала, и сидела молча. — Ну.
Потом встала, налила в кружку чай, сунула в Тамарину руку . И ничего не спросила. Не спрашивала про синяк, про вчерашнее, про то, что случилось. Только сказала:
— Живи сколько надо. Место есть. Мы что-нибудь придумаем.
Тамара кивнула, вытерла слёзы — уже не в первый раз за это утро, — и доела оладьи.
***
Павлуша быстро освоился. Дети — они умеют приспосабливаться, умеют радоваться малому. Квартира Ленки была для него приключением: в коридоре стоял старый велосипед (Ленкин племянник на лето оставил), на диване жил огромный плюшевый пёс с оторванным ухом, а на кухне — святое место, откуда пахло вкуснятиной.
Он уже через час носился по комнатам, пищал, прятался за занавесками и требовал, чтобы мама его искала. Тамара искала, и впервые за долгое время улыбалась по-настоящему — не через силу, не сквозь боль, а просто так, потому что сын смеялся.
Ленка ушла на работу — она работала продавцом в хлебном магазине, смена начиналась в десять.
— Вечером приду — ужин сварю, — сказала она с порога. — Деньги в тумбочке, если что надо. Ты не стесняйся. Ты теперь не одна.
Тамара кивнула. Когда дверь за Ленкой закрылась, в квартире наступила тишина. Не та тишина, к которой Тамара привыкла за годы замужества — напряжённая, взведённая, каждую секунду готовая взорваться пьяным криком или ударом. Другая. Спокойная. Тёплая.
Павлуша возился на полу с псом, разговаривал с ним, вздыхал, учил его «хорошим манерам». Тамара села на диван, поджала ноги под себя и просто сидела. Ничего не делала. Не гладила, не мыла, не убирала. Сидела и смотрела в окно.
За окном был чужой двор. Не её двор, не её забор, не её яблоня. Здесь росли какие-то кусты, стояла лавочка без спинки, сушилось на верёвке чьё-то бельё — чужие простыни, чужие трусы, чужая жизнь. И Тамара вдруг подумала: а кто она теперь? Не жена Федора, не хозяйка того дома, не женщина, которая терпит, ходит на цыпочках и боится громкого слова.
Просто Тамара. Женщина с синяком на лице и с пятилетним сыном. Женщина, у которой в рюкзаке пять тысяч рублей и плюшевый заяц. Женщина, которая сейчас сидит на чужом диване и не знает, что будет завтра.
«А что дальше? — спросил голос внутри. — Куда ты пойдёшь? На что будешь жить? Как будешь растить сына одна?»
Тамара зажмурилась, сжала руками подушку, прижала к груди. «Не сейчас, — подумала она. — Я об этом подумаю завтра. Скарлетт О'Хара тоже думала о своих проблемах завтра. И ничего, выкрутилась».
Она усмехнулась. Сравнила себя со Скарлетт — смешно. Та была богатой плантаторшей с рабами и хлопком, а у Тамары — пять тысяч, синяк и никакого образования. Но что-то было общее. То самое, что помогало выживать: упрямство. Желание жить, назло всему.
«Что-нибудь придумаю, — сказала она себе. — Не первый день на свете».
***
День тянулся медленно, как патока. Тамара играла с Павлушей, читала ему книжку про котёнка Гава, варила макароны с сосисками — Ленка не ругалась, оставила продукты, так что можно было. Павлуша уснул после обеда прямо на диване, раскинувшись, с псом под мышкой и с зайцем в обнимку. Тамара укрыла его пледом, посидела рядом, послушала дыхание.
***
Ночью Тамара не спала.
Она лежала на раскладном диване, Павлуша сопел рядом, и в комнате было тихо-тихо. Только часы тикали на стене — тик-так, тик-так — и где-то за окном лаяла собака, потом смолкала. Тамара смотрела в потолок и вспоминала.
Дом. Свой дом. Покосившийся забор, старая яблоня, качели. И Федора — не того, пьяного и злого, а того, первого, с ясными глазами и широкой улыбкой. Он тогда молодой был, красивый, катал её на мотоцикле, а она обнимала его за талию и кричала «быстрее!», и ветер свистел в ушах.
Где тот Федор? Куда он делся?
Может, он никогда и не существовал. Может, она сама его выдумала — такого, хорошего, чтобы легче было терпеть этого, пьяного и злого. Может, все эти года она жила с чужим человеком, притворялась, что любит, боялась себе признаться в том, что знала с самого начала: он не тот. Не тот, кого она ждала.
Тамара повернулась на бок, прижалась щекой к Павлушиной макушке и закрыла глаза.
***
Будильник прозвенел в семь. Тамара открыла глаза, потянулась и вскочила, как ошпаренная. Привычка — вскакивать с кровати, потому что Федор не любил, когда она долго нежится.
Но Федора не было. Не было перегара, не было ругани, не было страха.
Было утро. Солнце — настоящее, яркое, пробивалось сквозь Ленкины занавески с ромашками. Пахло кофе и свободой. Павлуша ещё спал, а на кухне Ленка гремела чашками и напевала что-то из старого, из детства, — «Ах, какая женщина, мне б такую...»
Тамара улыбнулась. Встала. Накинула большой розовый халат и пошла на кухню — босиком, по холодному полу, но сегодня холод не казался врагом.
Он казался настоящим.
— Садись, — Ленка пододвинула табуретку. — Будем жить дальше.
И Тамара села.
Впереди была целая жизнь. Другая. Страшная, неизвестная, полная вопросов — где жить, как работать, на что кормить сына. Но сегодня, в это утро, все эти вопросы казались решаемыми. Потому что она была не одна. И потому, что самое страшное — остаться в том доме с тем человеком .
Она ушла. Она сделала это. И теперь оставалось только идти вперёд.
***
Неделя пролетела как один длинный, выматывающий день.
Тамара почти не спала. Не потому, что боялась, — здесь, у Ленки, бояться было нечего. Просто тело отвыкло от тишины. Оно привыкло вздрагивать от каждого шороха, от каждого скрипа половиц, от каждого звука, похожего на шаги. И теперь, когда в доме было спокойно, организм никак не мог перестроиться. Тамара лежала с открытыми глазами, слушала, как дышит Павлуша, и ждала. Чего — сама не знала. Крика. Удара. Храпа. Чего-то, что подтвердит: всё по-прежнему, ничего не изменилось.
Но ничего не подтверждалось. Тишина была пустой и мирной.
Ленка уходила на работу . Тамара вставала вместе с ней, заваривала чай, резала бутерброды — мазала маслом хлеб, клала сверху сыр или колбасу, заворачивала в плёнку, совала Ленке в сумку. Ленка сначала отбивалась:
— Да что ты, Том, я сама!
— Ты меня приютила, — отвечала Тамара спокойно, но твёрдо. — Моя очередь заботиться.
Ленка сдавалась, вздыхала, чмокала Тамару в щёку и убегала. А Тамара оставалась на кухне, допивала остывший чай и строила планы.
Планов было много. Слишком много. Голова шла кругом.
Первое: найти работу. Любую. Уборщицей, посудомойкой, нянечкой, хоть дворником — лишь бы платили. Денег оставалось три тысячи... Ленка отдавала последнее, но Тамара не могла так. Не привыкла. Даже от Федора, который приносил зарплату раз в месяц, она старалась откладывать, экономить, тянуть. А тут — чужие деньги, Ленкины, которые та зарабатывала горбом, стоя за прилавком с утра до ночи.
Второе: найти жильё. Ленка, конечно, не выгоняла, но Тамара понимала: нельзя навязываться. У Ленки самой должга быть своя личная жизнь .. Павлуша привык, радовался, что можно прыгать на диване, но Тамара видела, как Ленка устала. По вечерам она падала на стул, вытирала пот со лба и долго молчала, глядя в одну точку.
— Ничего, — сказала Ленка однажды, заметив Тамарин взгляд. — Всё наладится.
— Наладится, — кивнула Тамара.
Она должна была сделать так, чтобы наладилось.
***
В один из дней Тамара решила идти на биржу труда..
Павлушу оставила с Ленкиной соседкой, тётей Зиной, доброй бабкой с больными ногами и вечно мокрыми глазами. Тётя Зина любила детей, а дети любили тётю Зину, потому что она давала им конфеты «Белочка» и разрешала смотреть мультики по её старому телевизору.
— Иди, иди, родимая, — сказала тётя Зина, подталкивая Тамару к двери. — С дитём посижу, не впервой. У меня их пятеро было, всех вырастила, и твоего выращу, если надо.
Тамара поклонилась, поблагодарила и пошла.
Город был чужим. Не её район, не её улицы, не её скамейки, где она сидела с коляской, не её магазин, куда ходила за хлебом. Всё было незнакомым: вывески, лица прохожих, запахи из открытых дверей кафе. Тамара шла по тротуару, сжимая в кармане куртки паспорт, и чувствовала себя маленькой, потерянной девочкой.
Когда-то она мечтала о приключениях. Хотела уехать далеко, в большой город, работать кем-нибудь важным, носить красивые платья и туфли на каблуках. А стала уборщицей в школе, потом — женой сварщика, потом — ничем.
«Ничего, — сказала она себе. — Ещё не вечер. Мне всего двадцать шесть».
Двадцать шесть. Вроде бы молодая, а вроде бы — жизнь уже прошла. Половина — точно.
Биржа труда оказалась серым двухэтажным зданием с облупившейся краской и вечно заедающей дверью. Внутри пахло пылью, казёнщиной и отчаянием. Тамара взяла талончик, села на деревянную скамейку и стала ждать. Вокруг сидели такие же, как она — растерянные, с потухшими глазами — и смотрели в пол, в потолок, в свои сжатые руки.
Женщина за стеклом — в очках, с высокой причёской и строгим голосом — пролистала её документы, что-то покликала в компьютере и сказала:
— Вакансий для вас почти нет. У вас нет образования, нет специальности. Можем предложить уборщицу в детский сад, но зарплата — двенадцать тысяч. Или санитарку в больницу — там одиннадцать.
— Я согласна на уборщицу, — сказала Тамара. — Когда можно выйти?
— Через неделю. Медосмотр пройдёте, справки соберёте. Детский сад на окраине, адрес дадим.
Тамара кивнула.
Она вышла на улицу, вдохнула холодный воздух и заплакала. Не от обиды, не от унижения — от облегчения. Работа есть. Даже если двенадцать тысяч, даже если уборщица, даже если на окраине — работа есть. А значит, она сможет. Выдержит. Не пропадёт.
***
Дома Павлуша радостно закричал, бросаясь ей на шею:
— Мама! Мама! Тётя Зина дала мне целых три конфеты! И мультик про роботов!
— Молодец, — Тамара прижала его к себе, вдохнула запах его волос — молоком и мылом, — и улыбнулась. — А я нашла работу, представляешь?
— А папа будет там работать? — спросил Павлуша, отстраняясь и глядя на неё серьёзными, слишком серьёзными глазами.
Тамара замерла.
— Нет, маленький. Мы теперь будем одни. Только я и ты.
Павлуша подумал, нахмурился, потом пожал плечами:
— Ну ладно. А зайца можно с собой на работу?
— Зайца можно, — сказала Тамара и поцеловала его в макушку.
***
На шестой день Ленка пришла с работы раньше обычного — бледная, встревоженная...
— Том, — сказала она с порога. — Там это... Фёдор звонил.
Тамара похолодела. Внутри всё оборвалось, ухнуло вниз, как в пропасть.
— Что он сказал?
— Он... — Ленка запнулась, подбирая слова. — Он спрашивал, не у меня ли ты. Я сказала, что нет. Что ты ушла и не звонила.
— А он?
— Он матерился. И сказал, что найдёт. Что ты никуда не денешься. Что ты его жена и должна быть дома.
Тамара села на табуретку. Ноги стали ватными, руки задрожали. Она сцепила пальцы в замок, заставила себя дышать. Глубоко. Ровно. Не паниковать.
— Он знает, где ты живёшь, — сказала она тихо.
— Знает, — кивнула Ленка. — Но он не придёт. Я ему не открываю, а если полезет — вызову полицию. У меня есть знакомый участковый, я уже звонила.
— Спасибо, — прошептала Тамара. — Лена, прости, что я тебя в это втянула.
— Дура, — Ленка обняла её, прижала к себе, погладила по спине. — Ты моя подруга. Ты когда меня от Васьки пьяного прятала, я что, тебя благодарила? Мы бабы, мы должны держаться вместе. Мужикам на нас плевать, нам друг на друга — нет.
Тамара уткнулась в Ленкино плечо и разревелась. Опять. В который раз за эту неделю. Слёзы текли ручьём, размазывали тушь, оставляли мокрые пятна на Ленкиной кофте.
— Ну, — шептала Ленка. — Ну, всё пройдёт. Всё наладится. Ты сильная, Томка. Сильнее, чем ты думаешь.
***
В ту ночь Тамара долго не спала. Ворочалась, вертелась, смотрела в потолок и думала.
О Фёдоре. О том, каким он был раньше — молодым, весёлым, с ясными глазами. И о том, каким стал — пьяным, злым, чужим. Она пыталась вспомнить момент, когда что-то сломалось. Конкретный день, час, минуту. Не могла. Всё произошло постепенно — как ржавчина разъедает железо, незаметно, день за днём, год за годом.
«Плевать, — сказала она себе. — Мне теперь на него плевать».
Но это было неправдой. Где-то глубоко, там, где пряталась восемнадцатилетняя девчонка, влюблённая в сварщика с ясными глазами, ещё жила боль. И надежда. И страх.
Тамара перевернулась на другой бок, подтянула колени к животу и закрыла глаза.
«Завтра, — подумала она. — Завтра будет новый день».
***
Утро началось со звонка в дверь.
Тамара вздрогнула, вскочила с дивана, прижала ладонь к груди — сердце колотилось как бешеное. Павлуша спал, разметавшись на подушке, и даже не пошевелился.
Ленка была на работе. Тамара одна.
Она подошла к двери на цыпочках, заглянула в глазок. Сердце пропустило удар, потом забилось снова, но уже медленнее.
На площадке стояла тётя Зина — с авоськой в одной руке и связкой баранок в другой.
— Открывай, родимая, — сказала она в дверь. — Я тебе молочка принесла и булочек. Соседка надоила, делится.
Тамара открыла. Вдохнула — и выдохнула.
— Спасибо, тётя Зина, — сказала она. — Вы как ангел.
— Какой ангел, — отмахнулась старушка, проходя на кухню и ставя авоську на стол. — Ангелы — они вон там, под потолком, крыльями машут. А мы — люди. И ты, милая, тоже человек. И всё у тебя будет хорошо. Вот увидишь.
Тамара посмотрела в окно. И на душе вдруг стало легко. Не то чтобы совсем легко, а так — чуть-чуть. Как будто кто-то снял с плеч тяжёлый камень и положил рядом. Камень никуда не делся — вот он, лежит, напоминает о себе. Но его можно не носить. Можно оставить. И пойти дальше налегке.
«Я справлюсь, — подумала Тамара. — Я справлюсь, потому что у меня нет другого выхода».
Она поставила чайник, разбудила Павлушу и начала новый день. День, в котором не было Фёдора. День, в котором была только она и её сын. И это было страшно. И это было прекрасно.
Продолжение следует...