Глубоко вздохнув, женщина прошла ещё пару кварталов и оказалась у старой, выложенной потрескавшейся брусчаткой дороги, ведущей к погосту. Могилу она нашла быстро — Матвей подробно описал, как и куда идти. Серая мраморная плита с фотографией незнакомой женщины.
«Раиса Лапшина», — прочитала Полина, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.
Рядом стоял простой, некрашеный деревянный крест без фотографии, но с чёрной глянцевой табличкой, на которой золотыми буквами было аккуратно выведено: «Лапшин Борис Сергеевич». И дата смерти — двадцатое октября прошлого года. Ему было семьдесят два года.
Полина никак не могла поверить в реальность происходящего. Всё её медицинское образование, вся научная база восставали против таких явлений. В призраков она не верила — или, по крайней мере, считала, что не верит. Мозг отчаянно пытался отыскать хоть какое-то рациональное объяснение, но самым логичным, увы, было то, что у неё самой развилась лёгкая форма послеродового психоза. Она машинально положила купленные по дороге скромные цветы к подножию креста и тихо заплакала — не от страха, а от острой, пронзительной тоски по этому человеку, ставшему ей почти отцом. Как бы сильно ей сейчас хотелось ещё раз с ним поговорить, услышать его хрипловатый, успокаивающий голос!
— Ты чего плачешь, глупая? — внезапно раздался у неё за спиной до боли родной голос с той самой лёгкой, неповторимой хрипотцой.
После всего случившегося Полина уже ничему не удивлялась. Она вздрогнула и резко обернулась, чуть не потеряв равновесие. Прямо перед ней, в нескольких шагах, стоял Борис Сергеевич в своём неизменном, аккуратно выглаженном сером костюме и клетчатой рубашке. Тяжёлое зимнее пальто он держал в руке — всё же майское солнце уже не предполагало такой тёплой и плотной одежды.
— Борис Сергеевич… — прошептала она, невольно отступая на шаг. — Это… это вы? Стойте, я поняла! Вы его брат-близнец, о котором он никогда не рассказывал? И вы решили меня разыграть?
— Нет-нет, Полиночка, милая моя, — старик ласково улыбнулся и, не обращая внимания на её испуг, шагнул вперёд и крепко её обнял.
Объятия были такими живыми, такими тёплыми и настоящими, что Полина поневоле расслабилась, прижалась к его груди, и по всему её телу разлилась необъяснимая, всепоглощающая нежность.
— Я всё тот же Борис, единственный и неповторимый, — тихо произнёс он, поглаживая её по волосам. — Понимаю, что доставил тебе немало хлопот и волнений своим внезапным исчезновением.
— Вы… вы призрак, — выдохнула Полина, чувствуя, как холодок страха сменяется щемящей грустью. — Вы же умерли? Да? В октябре…
— Да, это так, — не стал отрицать Борис Сергеевич. — Моё тело лежит вот здесь, под толщей этой самой земли, рядом с телом моей супруги Раисы. Спасибо Матвею, что не побрезговал и похоронил меня здесь, рядом с ней. Видимо, я всё-таки был для него отцом, хоть и непутевым. — Он тяжело вздохнул. — Но душа моя… душа не может уйти окончательно, пока я не закончу все свои земные дела.
— Какие дела? — удивилась женщина, всё ещё не в силах до конца осознать происходящее.
— Первое, и главное: я должен искупить свою давнюю вину, помогая тем, кого предали близкие, — просто и без тени пафоса ответил Борис Сергеевич. — Так же, как когда-то предал я сам. Я тебе уже об этом рассказывал, но, естественно, опустил некоторые важные подробности. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — И второе, и, пожалуй, самое главное: я должен был привести своего единственного сына к счастью. Матвей — хороший, достойный парень, но он глубоко одинок и очень боится этого одиночества. Он смог пересилить себя, простить меня и принять — не каждому такое дано, — но страх, что его могут снова бросить, слишком силён в нём. Поэтому он и не заводит серьёзных отношений, не рискует создавать семью. Но я чувствую, что его сердце переполнено любовью, что ему просто нужен правильный толчок, нужен человек, который поможет ему поверить в себя.
— Я была у него сегодня, — тихо сказала Полина, опуская взгляд. — Он произвёл на меня очень приятное впечатление, ваш Матвей. Согласна с вами: он очень хороший и душевный человек. Он меня не прогнал, хотя я свалилась ему как снег на голову и начала нести какую-то невообразимую чушь. Наоборот, он выслушал, дал совет и указал дорогу к вашей могиле. Он мне очень понравился.
— Как ты сама, Полиночка? — перевёл тему старик, с беспокойством заглядывая ей в глаза. — Как вы с Сонечкой?
— Нормально, — выдавила из себя улыбку женщина. — Только мне дико одиноко без вас. Как вы тогда сказали? «Женщина не должна быть одна». Да, рядом со мной Сонечка, но мы, по сути, две одинокие женщины. Пока справляемся, конечно, но… — она не договорила. — Вы очень помогли мне тогда навести порядок в голове, разложить всё по полочкам в душе. Я даже не знаю, как вас благодарить за всё, что вы для меня сделали.
— Просто живи, девочка моя, — произнёс Борис Сергеевич, и в его глазах блеснули слезинки. — Живи и никогда ни о чём не жалей. И никогда, слышишь, никогда не отказывай себе в праве на счастье. Оно всегда стоит у твоего порога. Просто нужно не прогонять его, когда оно постучит.
Полина открыла было рот, чтобы что-то сказать, но не успела. Прямо на её глазах тело старика снова начало стремительно терять плотность, становиться проницаемым для света. Силуэт Бориса Сергеевича растворился в тёплом, прозрачном воздухе, а на том месте, где он только что стоял, ветер нежно закружил и рассыпал по земле облако невесомых, бело-розовых яблоневых лепестков.
Полина не заметила, как прошла в тот день дорогу от кладбища до дома. Она брела, словно в тумане, перебирая в голове только что произошедшее, пытаясь осмыслить невероятное. Дома её ждала сонная, улыбающаяся Сонечка и терпеливая соседка, которую Полина сердечно поблагодарила, едва сдерживая рвущиеся наружу рыдания.
Несколько дней она провела как в прострации, почти не выходя из дома и лишь механически выполняя необходимые дела по уходу за дочкой. Матвей не звонил, и она не решалась напоминать о себе, чувствуя, что не готова к новым разговорам на эту тему. Ей нужно было переварить случившееся, принять для себя эту невероятную правду о том, кем или чем на самом деле был для неё Борис Сергеевич. Она почти успокоилась, почти смирилась с тем, что его больше нет и никогда не будет рядом, когда случилось нечто, перевернувшее всё.
Поздним вечером, когда Сонечка наконец уснула, раздался требовательный звонок в дверь. Полина вздрогнула. Её сердце тревожно забилось. Никого она не ждала, и поздние гости не входили в её привычный распорядок.
— Кто там? — спросила она, подходя к двери и прижимая к груди только что заснувшую дочку, которая от резкого звука тревожно заворочалась.
— Полина, это я, Матвей, — раздался приглушённый древесиной, но вполне узнаваемый мужской голос. — Помните меня? Сын Бориса Сергеевича. Извините, что без предупреждения. Я нашёл ваш адрес в папиных вещах — он записал его на всякий случай.
— Конечно, помню, — Полина поспешно отворила дверь, и на пороге действительно стоял тот самый кареглазый мужчина, которого она видела несколько дней назад.
Матвей выглядел немного смущённым и даже растерянным. Он неловко переминался с ноги на ногу, пряча руки за спину.
— Я… эм… — начал он, а потом, собравшись с духом, протянул ей небольшой, скромный букетик полевых цветов, перевязанный простой бечёвкой. — Это вам.
— Полевые… — прошептала Полина, машинально принимая букет. — Первоцветы… Откуда вы узнали, что я их так люблю? Мы ведь об этом почти не говорили.
— Папа… папа сказал, — негромко и очень серьёзно ответил Матвей.
— Что? — Полина вздрогнула и подняла на него изумлённый взгляд.
— Знаю, это прозвучит совершенно невероятно, — выдохнул Матвей, проведя рукой по волосам. — Но прошлой ночью отец снова пришёл ко мне. Во сне, таком явном, будто наяву. За последнее время он часто так делал, приходил и мы просто разговаривали. Словно пытались наверстать всё то, что потеряли за долгие годы молчания и разлуки. — Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями. — И о вас мы с ним тогда тоже говорили. Только я не придавал этим снам особого значения — думал, что это моё подсознание, чувство вины, что не успел по-настоящему сблизиться с отцом до его смерти. А когда вы пришли ко мне на днях и рассказали эту удивительную историю, я понял… я понял, что всё было не случайно. И сегодня ночью он снова явился и сказал мне совершенно прямо: «Твоё счастье — она. Иди к ней, и не с пустыми руками, а с букетом полевых цветов. Иначе она тебе не поверит». — Матвей виновато развёл руками. — Я, конечно, понимаю, что всё это звучит как бред сумасшедшего.
— Как психиатр, я вам могу сказать, — после долгой паузы произнесла Полина, покачивая на руках Сонечку, — что коллективное сумасшествие — явление крайне редкое. Да и в психоз я, если честно, тоже не очень верю в данном конкретном случае. — Она глубоко вздохнула. — Я пережила нечто такое, чего ни наука, ни медицина, похоже, никогда не смогут объяснить. Но я могу утверждать одно: ваш отец был абсолютно прав, когда говорил, что ничего на свете не происходит просто так. Всему есть свои причины и следствия. А наши тонкие невидимые нити, что исходят от наших душ, сплетаются с чужими в самые причудливые, невероятные узоры. — Она посмотрела на смущённого, трогательного мужчину, стоящего на пороге, и вдруг улыбнулась. — Наши с вами нити, Матвей, судя по всему, тоже сплелись в красивый и очень прочный узел. Спасибо вам огромное за цветы. Сто лет никто не дарил мне полевых цветов… И где вы их только раздобыли в такую рань?
— Съездил на дачу с утра пораньше, пока солнце не поднялось, — признался Матвей, тоже невольно улыбнувшись в ответ. — И знаете, я кое-что ещё принёс, — он полез в объёмистую сумку, висевшую у него на плече.
— Вы бы проходили, что ли, — спохватилась Полина, отступая в глубь прихожей. — Негоже на пороге разговаривать.
Матвей перешагнул порог и протянул ей небольшую, скромно перевязанную картонную коробочку. Полина сразу узнала её по запаху.
— Это трубочки, — пояснил он, видя её реакцию. — Их продают в одной маленькой кондитерской недалеко от моего дома. Я, сколько там живу, даже и не знал о её существовании. А папа как-то принёс мне их, когда мы с ним только начали общаться. Теперь я без них, если честно, жить не могу. — Он пожал плечами. — Думаю, и вам, наверное, понравится…
— Я тоже без них жить не могу, — тихо и немного удивлённо произнесла Полина. — Давайте тогда чаю вместе выпьем? Раз уж вы пришли…
Она смотрела на его открытое, немного смущённое лицо и улыбалась, чувствуя, как внутри неё разливается незнакомое, давно забытое тепло. Было что-то в этом неуверенном, но таком искреннем парне, что невозможно передать словами. Какая-то редкая душевная чистота, какой-то особый, мягкий свет, исходящий от его невидимых нитей. И Полина вдруг осознала, что уже видела этот свет и ощущала его, когда рядом был Борис Сергеевич. Это было одно и то же чувство — чувство родства, чувство дома, чувство, когда два одиноких сердца наконец обретают друг друга.
Она аккуратно уложила заворочавшуюся Сонечку в кроватку, нежно поцеловала её в лобик и с лёгким сердцем направилась на кухню заваривать чай. Матвей последовал за ней, и вскоре они уже сидели за маленьким столиком, и тихий, осторожный смех — они старались не разбудить малышку — нарушал ночную тишину. Они рассказывали друг другу тысячи мелких, но важных историй, обменивались взглядами, и всё это незаметно, но неумолимо объединяло два одиноких сердца в одно целое, в то, что называют семьёй.
А за окном, оставаясь невидимым, стоял старик. Он смотрел на них сквозь балконное стекло. Он был абсолютно прозрачным, почти невесомым, таким, что лунный свет проходил сквозь его фигуру, не встречая никакого сопротивления. Из его глаз, окружённых густой сетью глубоких морщин, скатывались по щекам прозрачные, сверкающие слезинки. Он не вытирал их — они сами испарялись, не долетая до земли.
Борис Сергеевич глубоко, всей грудью втянул в себя ночной воздух, словно наслаждаясь им в последний раз. Затем он медленно провёл своей прозрачной ладонью по холодной глади стекла, будто пытаясь дотронуться до них, до своего сына и до той, что стала для него второй дочерью.
В этот самый момент Полина и Матвей, сидящие за столом, как по команде одновременно повернули головы к окну. Ничего не увидев, они переглянулись, замерли на мгновение, а потом оба рассмеялись — счастливо и свободно. И тогда старик, стоящий по ту сторону стекла, тоже засмеялся — беззвучно, одними глазами, — словно вторил им, разделял их радость, их новое, только зарождающееся счастье и их первую, несмелую любовь.
Он сделал своё дело. Он обрёл наконец долгожданный покой.