Глава 11
В детском доме царил хаос. Ещё утром всё было как обычно: дети завтракали, воспитатели суетились, раздавая порции, а директриса, как всегда, строго следила за порядком. Но к обеду мир перевернулся.
Сначала по коридорам пронёсся шёпот - Что‑то случилось… полиция приехала…
Дети, забыв про уроки, выглядывали из классов, толпились у окон. Кто‑то заметил машину с мигалками у ворот, кто‑то — людей в форме, деловито расхаживающих по территории.
Потом по второму этажу прокатился крик — пронзительный, отчаянный. Воспитанники выскочили в холл и увидели то, от чего у многих перехватило дыхание: двое мужчин в тёмных костюмах несли носилки, накрытые белой простынёй. Это была директриса.
По дому прокатилась волна паники. Малыши плакали, старшие пытались их успокоить, но сами дрожали. В воздухе повисло ощущение чего‑то необратимого. Воспитатели метались между группами, пытаясь собрать детей, увести их подальше от происходящего, но слухи уже расползлись: директрису отравили.
Кухня, ещё недавно наполненная ароматами обеда, теперь напоминала место преступления. Полицейские в перчатках осматривали кастрюли, изымали остатки борща, упаковывали в пакеты ложки и тарелки. Кто‑то из сотрудников, бледный и растерянный, показывал, где сидели директриса и её заместитель во время обеда.
Тётя Вера стояла у стены, вцепившись руками в грудь. Её губы дрожали, глаза были полны ужаса. Полицейский что‑то спрашивал, она кивала, но слова давались с трудом:
— Да… они ели борщ… вместе… я сама им разливала… — она всхлипнула.
Её голос сорвался, и она закрыла лицо руками.
- Одевайтесь - сказал полицейский - поедете с нами в отделение.
Женщина покорно кивнула и пошла переодеться. Всё это видела Катя, она смело подошла к полицейскому.
-Тётя Вера не виновата, это сделала я. Всыпала в кастрюлю крысиный яд - и она вынула из кармана пакетик, завёрнутый в полиэтилен.
-Где ты его взяла?
-Вон подсобка, двери редко закрываются, а там этого яда полный пакет.
-Ты понимаешь, что наделала?
-Понимаю и не жалею ни о чём.
В это время вышла одетая тётя Вера
-Простите меня, тётя Вера, я вас очень люблю, но я не могла поступить по-другому. Это я всыпала яд в кастрюлю.
-Катюша, девочка, что же ты наделала?
-Я ни о чём не жалею.
-Мне с вами ехать? - спросила Вера
-Да, дадите показания и подписка о невыезде, пока идёт следствие.
Катю задержали, она не сопротивлялась и сразу признала свою вину.
-Катька - выбежала Вика- ты почему мне ничего не сказала?
-Боялась, что будешь отговаривать. Они обе заслужили это, сдохнуть как крысы.
Катю и тётю Веру посадили в машину и увезли.
А переполох в детском доме не утихал
— Говорят, Катя подмешала яд, — тихо сказала Лиза, прижимая к груди потрёпанного плюшевого зайца. — Из‑за брата.
— А что с её братом? — спросил кто‑то.
— Его убили… а Катя его очень любила, — шёпотом ответила другая девочка. — И вот теперь…
Кто‑то заплакал. Кто‑то испуганно оглянулся на дверь — вдруг Катя сейчас войдёт?
Воспитатели пытались навести порядок, но их голоса тонули в гуле испуганных голосов. В столовой, где ещё час назад звенели ложки, теперь стояла мёртвая тишина. На столе осталась недоеденная порция борща — та самая, из которой ели директриса и зам. Рядом лежал пустой пакетик, который полицейские аккуратно упаковали в evidence bag. - Здесь ничего пока не трогать - сказали полицейские.
- Как же нам кормить детей ужином, а утром завтраком?
- Вечером еще раз придут эксперты, потом можете убирать.
По вечерам в детском доме всегда было шумно: смех, крики, топот ног по коридору. Но в этот день всё замерло. Дети прятались в спальнях, перешёптывались, боялись выйти. Воспитатели переглядывались с тревогой — они знали, что за этим последует: допросы, проверки, возможно, закрытие учреждения на время расследования.
А Катя… Она отомстила за брата — и теперь её жизнь, как и жизнь всего детского дома, разделилась на «до» и «после».
В окнах зажигались огни, но в душе у каждого от малыша до воспитателя, было темно. Никто не знал, что будет завтра. И главное — никто не знал, как теперь жить дальше.
***
Полгода шло расследование, полгода ужасов, допросов. Катя не могла спать. Каждую ночь она просыпалась от собственного крика, вскакивала на постели и долго сидела, обхватив колени, пока дыхание не выравнивалось, а страх не отступал хоть на пару шагов. В ушах всё ещё звучали голоса следователей — ровный, бесстрастный тон одного и язвительные замечания другого. Они будто остались с ней навсегда, засели где‑то глубоко внутри, как заноза, которую не вытащить.
Первые месяцы она ещё пыталась держаться. Верила, что правда восторжествует, что всё прояснится, что кто-то, наконец, скажет
- Простите, произошла ошибка.
Но дни складывались в недели, недели — в месяцы, а ситуация не менялась. Допросы продолжались, вопросы повторялись, интонации становились всё жёстче. Её просили вспомнить детали, которые она уже сто раз описала, требовали уточнить то, в чём не было ясности, намекали, что она что‑то скрывает.
Катя перестала улыбаться. Раньше она могла рассмеяться над какой‑нибудь нелепой шуткой, теперь мир вокруг казался выцветшим, будто кто‑то убавил яркость. Она ложилась в постель и смотрела в потолок, считая минуты до рассвета. Мысли крутились по одному и тому же кругу
- Что будет завтра? Что они спросят на этот раз? Что, если они не поверят?
Самым тяжёлым были ночи. Сон не шёл, а если и приходил, то приносил кошмары. То она снова сидела в кабинете следователя, и вопросы сыпались на неё, как камни. То оказывалась в каком‑то тёмном коридоре, где за каждым поворотом её ждало что‑то страшное. Она просыпалась в холодном поту и долго лежала, прислушиваясь к тишине, убеждая себя, что это всего лишь сон.
Однажды утром она заметила в маленьком зеркале соседки по камере своё отражение и не узнала себя. Тёмные круги под глазами, потухший взгляд, волосы, которые не стриглись уже четыре месяца.
К ней никто не приходил, кроме адвоката. Это был мужчина лет шестидесяти,, седой с голубыми глазами, ей казалось, что он ей сочувствует и понимает её.
Адвокат Аркадий Вадимович Токарев впервые пришёл к Кате в СИЗО, сел напротив, слегка наклонился вперёд и мягко, но твёрдо произнёс:
— Катя, прошу вас: расскажите мне всю правду, ничего не утаивая. Только так я смогу вам помочь.
Катя подняла на него глаза. В них читалась смесь страха, отчаяния и — впервые за долгое время — проблеск надежды. Ей так не хватало человека, который просто выслушает не осуждая. Брата, который был рядом всю жизнь, теперь не было рядом — и эта пустота давила невыносимо.
— Хорошо, — тихо ответила она и глубоко вздохнула. — Я расскажу всё. С самого начала. С того момента, как погибли мои родители…
Аркадий Вадимович откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и приготовился слушать. Он принадлежал к той редкой породе адвокатов, которые умеют не просто слышать слова, а чувствовать за ними живую историю. Его внимательный взгляд не прерывал контакта, кивки подтверждали
- Я здесь, я с вами.
Катя заговорила: сначала сбивчиво, запинаясь, потом всё увереннее. Она описывала тот роковой день: Голос её дрожал, когда она вспоминала первые часы после известия, когда мир будто рухнул, оставив её одну посреди ледяной пустоты.
Адвокат не перебивал. Он знал: сейчас важно дать ей выговориться, выпустить боль, которая копилась днями, неделями. В его глазах читалось не профессиональное сочувствие, а искреннее участие — то, что рождается у человека, воспитавшего троих сыновей и лапочку‑дочку, ставшего дедушкой семи внуков.
Когда Катя дошла до деталей расследования, её рассказ стал более сбивчивым. Аркадий Вадимович достал блокнот, сделал несколько пометок, но не для протокола — для себя, чтобы лучше понять логику событий.
— Вы верите мне? — вдруг спросила Катя, и в её голосе прозвучала детская, почти наивная мольба.
Адвокат поднял глаза, и его взгляд стал ещё теплее.
— Я верю, что вы говорите то, что помните, и чувствуете — ответил он. — А наша задача — разобраться, где правда, а где недоразумение. И мы это сделаем. Вместе.
Катя впервые за долгое время улыбнулась — слабо, но искренне. В этот момент она поняла: теперь она не одна.
Аркадий Вадимович закрыл блокнот, встал и подошёл к решётке.
— Отдыхайте, Катя. Завтра мы продолжим. И начнём строить защиту. Шаг за шагом.
Она кивнула, чувствуя, как тяжесть на душе чуть-чуть уменьшилась. Впервые за долгое время ей показалось, что выход есть. Это был первый шаг к тому, чтобы снова начать надеяться. Не просто существовать, отсчитывая дни до очередного допроса, а дышать полной грудью, замечать другие краски, кроме чёрного и серого, верить, что впереди есть что‑то хорошее. Катя ещё не знала, сколько времени понадобится, чтобы вернуться к себе прежней, но теперь хотя бы понимала: она не одна. И это уже было важно. Она верила этому человеку.