Когда Галина Петровна вылетела из подъезда без своего вишнёвого фартука и прыгнула в такси, я поняла: случилось что-то серьёзное. За двенадцать лет нашего соседства эта женщина выходила из дома без фартука ровно два раза. И оба раза были связаны с её мужем, Виктором Семёновичем, с которым она прожила тридцать пять лет душа в душу. Если считать, что «душа в душу» бывает похоже на ежедневную войну из-за солонки.
Началось всё тремя неделями раньше.
В то утро, как и в любое другое, всё началось с солонки.
Галина проснулась в шесть. Ноги нашли тапочки на ощупь, левая рука привычно дёрнула шнурок кухонной лампочки. Чайник, масло, хлеб. За тридцать пять лет маршрут от кровати до плиты не изменился ни на шаг. Линолеум у порога протёрся до белой подложки, и Галина всегда наступала на это место пяткой, как на старого знакомого.
Виктор появился через двадцать минут. Молча сел за стол. Передвинул солонку к своему краю.
– Верни на место, – сказала Галина, не оборачиваясь от плиты.
– Мне тут удобнее.
– Тебе всегда удобнее. А я через весь стол тянись, между прочим.
Виктор хмыкнул. Солонку не подвинул. Галина поставила перед ним тарелку с яичницей и демонстративно потянулась через весь стол. Локтем задела чашку. Чай плеснул на клеёнку.
– Руки-крюки, – буркнул он.
– Это не руки-крюки. Это ты солонку утащил.
– Так забери.
– Забрала бы. Да ты опять начнёшь, что я всё под себя гребу.
Виктор откусил хлеб, прожевал и сказал с набитым ртом:
– Ну и гребёшь.
Галина села. Подпёрла щёку ладонью и посмотрела на него так, как смотрят на безнадёжно испорченный суп. Ей пятьдесят восемь, волосы каштановые крашеные, глаза карие, рост метр шестьдесят пять. Фартук с вишнёвым рисунком не снимался с неё, кажется, вообще никогда. Виктор однажды пошутил, что она, наверное, в нём и спит. Галина ответила, что если бы не этот фартук, он бы вообще не ел горячего.
– Виктор Семёнович, я тебе ещё тогда говорила. На свадьбе. Что ты невозможный человек.
– А я тебе что говорил? Худой мир лучше доброй ссоры. Не послушала.
– Какой мир, Витя? У нас с тобой ни мира, ни ссоры толковой. Одно шипение.
Из окна тянуло сырым октябрём и мокрой землёй. На подоконнике стоял кактус, высохший до состояния мумии. Галина часто проходила мимо и думала: надо полить. И не поливала. Над плитой по стене ползла трещина, тонкая, косметическая. Лет десять уже. Каждый месяц Галина говорила: замажь. Каждый месяц Виктор отвечал: руки дойдут. Не доходили.
Он доел яичницу, положил вилку поперёк тарелки. Встал.
– Я в гараж.
– Опять в гараж. Что ты там делаешь целыми днями?
– Живу, – ответил и вышел.
Дверь хлопнула. Галина посидела, убрала тарелку. Вымыла. Вернула солонку на середину стола.
Я как-то видела их во дворе. Стою у подъезда, жду такси. Октябрь, листья мокрые, пахнет прелью и холодным асфальтом. Галина вышла выбрасывать мусор в куртке поверх фартука. Виктор курил у лавочки. Высокий, метр семьдесят восемь, седые волосы стрижены коротко, серые глаза. На правой руке шрам, длинный, от запястья почти до локтя. Заводская травма, я потом узнала.
– Опять без шапки, – сказала Галина, проходя мимо.
– Плюс пять. На кой мне шапка.
– Плюс пять, а ветер какой? Опять отит заработаешь, как в позапрошлом.
– Не было отита.
– Не было? А кто три дня ухо грел мешочком и стонал на весь дом?
– Не стонал. Дышал громко.
Она фыркнула. Бросила пакет в контейнер, пошла обратно. И тут я заметила одну деталь. Проходя мимо него, Галина на секунду замедлила шаг. Буквально на одну секунду. Он тоже чуть повернулся в её сторону. Потом оба разошлись: она в подъезд, он к гаражам.
Если не знать, что искать, и не увидишь.
Я тогда ещё подумала: странная пара. Ругаются, как кошка с собакой. А друг без друга, кажется, задохнутся.
Но вернёмся к тому октябрю. В тот же день, когда солонка в очередной раз проехалась по столу, Полина позвонила матери.
– Мам, мы с Захаром в субботу приедем.
– Полинка! Вот хорошо! Я пирог испеку. С капустой или яблоками?
– С капустой. Мам, только просьба у меня.
– Какая?
Полина помолчала.
– Не ругайтесь при нас. Пожалуйста. Захар в прошлый раз после вашего ужина две таблетки от головы выпил.
Пальцы Галины вцепились в край фартука.
– Мы не ругаемся, Полина. Мы разговариваем.
– Мам. Папа за ужином назвал борщ «бурдой», а ты ему добавку в раковину вылила. Это не разговор.
– Он первый начал.
– Вам сколько лет?
– Пятьдесят восемь. Не старь меня.
Полина вздохнула в трубку.
– Один вечер. Без боевых действий. Прошу.
– Ладно. Обещаю. Если он не будет нарываться.
Полина положила трубку и посмотрела на мужа.
– Безнадёжно.
Захар поправил очки в тонкой оправе.
– Попробуем. Я торт куплю. Будет чем рот занять.
Она не улыбнулась.
А теперь внимание. Вот то, ради чего я рассказываю всю эту историю. В тот же самый день, пока Галина мыла полы и ворчала на засохший кактус, Виктор поехал не в гараж.
Поликлиника на Садовой пахла хлоркой и чем-то кисло-сладким, как старая столовая. Виктор сидел в очереди к терапевту и разглядывал плакат про правила питания на стене. Нарисованная женщина радостно держала тарелку с овощами и улыбалась так, будто в жизни ничего вкуснее не пробовала.
«Галина бы сказала, что от такой еды только коров кормить», подумал он и усмехнулся.
Медсестра позвала по фамилии. Встал, одёрнул куртку, зашёл в кабинет.
Врач, женщина лет тридцати пяти, с собранными в хвост светлыми волосами, посмотрела в карту и нахмурилась.
– Виктор Семёнович, результаты анализов пришли. Присядьте.
– Я постою.
– Лучше присядьте.
Он сел. Шрам на правой руке побелел: так всегда бывало, когда он непроизвольно сжимал кулак. Двадцать лет назад на заводе попал под станок. Галина тогда две недели не отходила от его кровати, варила бульон по три раза в день и ругалась с медсёстрами, что подушки слишком жёсткие, а одеяла слишком тонкие.
– Показатели крови... – врач начала перечислять термины.
Виктор слушал и не слышал. Уловил: «дополнительное обследование», «возможно, ничего серьёзного» и «затягивать нельзя».
Вышел. Сел в машину. Руки легли на руль. Мотор не заводил. Сидел и смотрел на мокрый тротуар, по которому шла женщина в зелёном плаще, похожая на Галину. Та же прямая спина. Тот же упрямый затылок.
Завёл машину. Бумаги от врача засунул во внутренний карман куртки.
Суббота пришла быстро. Галина гремела кастрюлями с самого утра. Пирог с капустой, оливье, борщ, картошка с мясом. На четверых. Кухня пахла сдобой и жареным луком, стёкла запотели.
Полина с Захаром приехали к двум. Дочь вошла первой: тёмные волосы до плеч, зелёные бабушкины глаза, ростом сто семьдесят. Обняла мать, обняла отца. Захар, русоволосый, в тонких очках, метр восемьдесят два, пожал тестю руку, протянул коробку.
– Наполеон. Из той кондитерской.
– Спасибо, Захарка, – Галина забрала торт. – Хоть кто-то помнит, что я люблю.
Виктор промолчал. Включил телевизор.
Первые пятнадцать минут за столом было тихо. Непривычно тихо. Борщ ели молча. Захар дважды похвалил пирог. Галина сияла. Виктор жевал и смотрел в тарелку.
– Вкусно, мам, – сказала Полина. – Правда, пап?
Виктор кивнул.
– Скажи словами, – не выдержала Галина.
– Вкусно.
– Вот. Из него клещами слово не вытащишь. Тридцать пять лет.
Виктор положил ложку.
– Я сказал «вкусно». Оду борщу прочитать?
– Хотя бы «спасибо» не помешало бы.
– Спасибо. Довольна?
Захар кашлянул.
– Может, добавки? – быстро вставил он.
Галина встала, налила зятю с горкой. Виктор усмехнулся:
– Зятю полную тарелку. А мне утром яичницу подгоревшую.
– Потому что зять «спасибо» говорит, Виктор Семёнович.
Полина сжала салфетку в кулаке.
– Я просила. Об одном вечере.
Часы на стене тикали. Никто не ответил.
После обеда Полина увела мать в спальню, а Захар остался на кухне мыть посуду. Виктор пил чай и молча наблюдал, как зять расставляет тарелки в сушилку.
– Захар.
– Да?
– Ты её не обижаешь?
Очки блеснули.
– Полину? Стараюсь.
– Старайся лучше. Она у нас одна.
Три предложения. За два года Захар столько от тестя разом не слышал. Кивнул и продолжил вытирать тарелки. В тишине было слышно, как за стеной тикают часы и капает кран, который Виктор обещал починить ещё летом.
А в спальне Полина сидела на родительской кровати.
– Мам, вы с папой всегда так?
– Как «так»?
– Воюете.
Галина провела рукой по покрывалу, разгладила складку.
– С первого дня.
– Как вы вообще поженились, если с первого дня ругаетесь?
Глаза потеплели. Уголки губ дрогнули.
– На заводском танцевальном вечере познакомились. Мне двадцать три, ему двадцать шесть. Подошёл, говорит: «Потанцуем?» Я: «С чего вдруг?» Он: «А что, нельзя?»
– И ты пошла?
– Пошла. Он мне ноги оттоптал за один медленный танец. Я ему: «Вы танцуете, как медведь в берлоге». А он знаешь что ответил? «Зато честно. Не строю из себя балерину». И мы протанцевали весь вечер. Он сказал, что у меня платье некрасивое. Я сказала, что у него рубашка мятая. Проводил до дома. Спросил: «Завтра придёшь?» Я говорю: «Только если рубашку погладишь».
– И он погладил?
– Погладил. И пришёл. И на следующий день тоже. И так тридцать пять лет ходит. С мятой рубашкой и отдавленными ногами.
Полина покачала головой.
– Мам, это не нормально.
– А что нормально, Полинка? Вы с Захаром «обсуждаете проблемы». Книжки читаете про отношения. А мы с отцом живём. Криво, косо, громко. Но живём.
– Криво, косо и громко, это не жизнь. Это война.
– Может, и война. Но за тридцать пять лет ни один из нас с поля боя не ушёл. Это тоже кое-что.
Полина хотела возразить, но из кухни донёсся грохот. Виктор уронил чашку. Захар кинулся за веником, а Виктор стоял над осколками и смотрел на свои руки так, будто видел их в первый раз.
Вечером, за чаем с Наполеоном, Полина вела себя странно. Молчала. Вертела ложечку в чашке.
Перед этим она зашла в комнату родителей за зарядкой для телефона. И на отцовском столе, среди газет и квитанций, увидела бумагу из поликлиники. Направление на обследование. Цифры подчёркнуты красным карандашом.
– Пап, ты давно у врача был?
Виктор резанул торт ножом. Кусок лёг криво.
– С чего вдруг?
– Просто спрашиваю.
– Здоров как бык.
Галина подняла бровь:
– Бык. В прошлый четверг три раза за ночь вставал.
– Чай пил на ночь.
– Три раза за ночь от чая, Витя?
– Крепкий чай. Много.
Полина переглянулась с Захаром. Тот качнул головой: не сейчас.
Ночью, на разложенном диване в гостиной, она прошептала мужу:
– Я нашла направление на обследование. Что-то с кровью.
Захар помолчал.
– Может, ничего серьёзного.
– Может. А он молчит.
За стеной мать гремела на кухне. В одиннадцать вечера. Шумела вода, звякала посуда. Потом стало тихо, и Полина уткнулась в подушку, пытаясь уснуть.
Воскресенье вышло ещё хуже субботы. Стычек за день набралось штук восемь. Пульт от телевизора: Виктор прятал под подушку, Галина находила и переключала на своё. Форточка: он открывал, она закрывала. Потом закрывала снова, потому что он снова открывал. Соседский рыжий кот забрался через балкон, Виктор покормил его колбасой. Галина вспыхнула: «Мою колбасу чужим котам скармливаешь!» Виктор ответил: «Кот хотя бы не ворчит».
Захар предложил сыграть в карты. Сели. Виктор передёрнул, Галина заметила. Слово за слово. Через десять минут карты лежали на столе, а Галина мыла посуду, которую мыть было не нужно, потому что Захар уже вымыл.
Полина вышла на балкон. Октябрь дохнул в лицо холодом и запахом мокрых листьев. Внизу мальчишки гоняли мяч по лужам.
Захар встал рядом.
– Ты как?
– Не знаю. Люблю их обоих. И не понимаю.
– Что?
– Как можно тридцать пять лет жить с человеком и каждый день с ним воевать. Зачем, Захар?
Он обнял её за плечи.
– Может, для них это не война.
– А что?
– Танец?
Она фыркнула, но уткнулась носом ему в плечо. А вот что ещё заметила и рассказала мне потом. Когда Виктор выходил из комнаты, Галина через минуту шла следом. Будто невзначай. Проверить, где он. И он делал то же самое. Если она пропадала из виду, он появлялся на кухне. Наливал воду. Пил медленно, стоя у двери, и ждал.
Два магнита, повёрнутых друг к другу отталкивающей стороной. Толкаются. Но отойти не могут.
В понедельник Полина уехала. Обняла мать на пороге, та шепнула: «Приезжай чаще, с ним тут с ума сойду». Потом подошла к отцу.
– Пап. Сходи к врачу.
Челюсть дёрнулась.
– Полина.
– Я видела бумаги.
– Не лезь.
– Я дочь твоя.
– Вот именно. Дочь. Не жена. И маме не говори. Обещай.
Она кивнула. Спустилась по лестнице, на третьем этаже быстро вытерла глаза и вышла во двор с сухим лицом. Захар стоял у машины. Открыл ей дверь. Ничего не спросил.
А Виктор стоял на пороге и слушал, как за стеной Галина убирает со стола. Звякнула посуда. Зашумела вода. И вдруг она запела. Тихо, себе под нос. Что-то из восьмидесятых. Ту самую мелодию, под которую он оттоптал ей ноги на заводском вечере тридцать пять лет назад.
Он вошёл на кухню.
– Чего поёшь?
– А нельзя?
– Можно. Давно не пела.
Замолчала. Вытерла руки о фартук.
– Полинка уехала. Грустно стало.
Виктор сел за стол. Солонка стояла на середине. Он не стал её двигать. Галина заметила. Ничего не сказала. Налила ему чай. Он обхватил чашку ладонями. Горячий фаянс обжёг пальцы. Шрам на руке побелел.
Она посмотрела на его руку. На него. Что-то мелькнуло в глазах. И тут же отвернулась к окну, за которым серый октябрь мочил голые тополя.
Две следующие недели Полина звонила каждый день.
– Как папа?
– Нормально. В гараже торчит.
– Как себя чувствует?
– Откуда мне знать? Пришёл вчера, ботинки грязные, наследил в коридоре. Я говорю: тряпка видишь где? А он мимо, будто я стенка.
– Мам, он про здоровье ничего не говорил?
– Ест за двоих, храпит за четверых. Какое здоровье, Полина. Бугай.
Полина клала трубку и набирала отца.
– Нормально, – отвечал он.
– Записался?
– Записался.
– Когда?
– Через неделю. Не дёргай.
Она считала дни. Захар просил: не накручивай себя. Она кивала и накручивала.
А потом наступила пятница.
Галина варила щи. Из кислой капусты, как он любит. Хотя Виктор никогда не скажет «люблю». Скажет: «Сойдёт». Или: «Капуста жёсткая». Но съест две тарелки, и это будет его «люблю».
К семи щи стояли на плите. Хлеб нарезан. Солонка посередине стола.
Виктора не было.
Семь пятнадцать. Машины во дворе нет. Набрала мобильный. Длинные гудки.
Семь тридцать. Набрала снова. Без ответа.
В восемь она села на табуретку, положила руки на колени. Щи остывали. Часы тикали. Дождь стучал по карнизу, будто кто-то нервно барабанил пальцами по столу.
Она не злилась. Обычно, когда Виктор задерживался, встречала его у двери с речью на двадцать минут. А тут сидела молча. Смотрела на телефон. На солонку. На трещину над плитой. Косметическую. Безопасную. Десять лет. «Замажь». «Руки дойдут». Не дошли.
Восемь двадцать. Набрала ещё раз.
– Алло? – голос тихий. Совсем не такой, как обычно.
– Ты где?
– В больнице.
Табуретка скрипнула по линолеуму. Галина встала.
– В какой?
– В двенадцатой. Не кричи. Стало плохо в гараже, сосед вызвал скорую.
– Что «плохо»?
– Давление подскочило. Понаблюдают. Не приезжай, поздно уже.
– Виктор Семёнович. Я сейчас буду.
– Галя...
Она уже вешала трубку. Руки тряслись. Промахнулась мимо рукава куртки. Два раза. Потом третий.
В прихожей остановилась перед зеркалом. Фартука нет. Сняла, когда одевалась, бросила на крючок у двери. Впервые за очень долгое время вышла из дома без привычного ощущения ткани на животе. Ей стало зябко, хотя куртка была тёплая.
Именно в этот момент я увидела её из окна. Без фартука. В одной куртке. Волосы не причёсаны. И поняла: что-то случилось.
Дождь, мелкий, колючий. Она поймала такси у подъезда.
Больница пахла лекарствами, варёной едой и тревогой. Лампы на четвёртом этаже светили жёлтым, дрожащим, одна мигала над дверью в конце коридора. Палата справа.
Виктор лежал у окна в серо-голубой больничной пижаме с завязками на спине. Телевизор без звука. На тумбочке стакан воды и мобильный.
Она вошла.
– Я сказал, не приезжай.
– А я не послушалась. Привыкай.
Села на стул рядом с кроватью. Жёсткий, деревянный, казённый. Достала из пакета термос.
– Щи. Ещё тёплые.
– Нас тут кормят.
– Знаю, чем кормят. Семь лет назад пюре было как цемент. Помнишь?
Он приподнялся на локте.
– Ты помнишь?
– Я всё помню, Витя. Всё.
Открутила крышку. Запах кислых щей поплыл по палате, и сосед у двери, худой мужчина лет семидесяти в полосатой пижаме, повернулся и шумно втянул воздух.
– Домашние? – спросил он с надеждой.
– Домашние, – ответила Галина. – Хотите налью?
– Галя, ты сюда не на раздачу пришла, – проворчал Виктор.
– Человеку предложить нельзя? Что ты за человек?
Сосед засмеялся.
– Давно вместе?
– Тридцать пять лет, – сказал Виктор.
– Каждый как за сорок, – добавила Галина.
Он посмотрел на неё. Она на него. Полина мне потом сказала: «В этом взгляде было всё. Всё, что они друг другу никогда не скажут вслух».
Галина налила щей в крышку термоса, подала ему. Виктор попробовал. Прожевал.
– Капуста мягкая, – сказал тихо.
Она моргнула быстро-быстро. Отвернулась к тёмному окну, за которым моросил дождь.
– Конечно мягкая. Я варила. Не кто-нибудь.
Сосед тактично отвернулся к стене. А Галина сидела, сложив руки на коленях, и смотрела, как Виктор ест. И не уходила. Даже когда он доел, даже когда медсестра принесла капельницу, даже когда в палате погасили свет.
Утром примчалась Полина. Бледная, глаза красные.
– Папа!
– Тише. Люди спят.
– Ты в больнице, а мне мама только утром звонит?
Виктор поправил одеяло.
– Незачем было среди ночи будить.
Галина сидела в том же стуле. Куртка на плечах. Тёмные круги под глазами. Щека примята, будто спала, прижавшись к собственному кулаку.
– Мам, ты тут ночевала?
– Ему капельницу ставили.
– Всю ночь на этом стуле сидела?
– Подремала немного. Стул нормальный.
Стул был чудовищный. У Галины затекла шея и ныла поясница. Она этого не сказала. Вместо этого встала, поправила Виктору подушку, расправила край простыни. И снова села.
Виктор кашлянул.
– Полина. Обследование назначили. Анализы не все хорошие. Но врач говорит, паниковать рано.
Галина повернулась.
– Какие анализы? Какое обследование? Ты мне ни слова не сказал.
Тишина. Сосед деликатно уткнулся в газету.
– Витя.
– Не хотел волновать.
– Не хотел волновать? Тридцать пять лет. Тридцать пять лет я рядом. А ты мне не доверяешь даже это?
– Это не про доверие, Галя.
– А про что?
Полина стояла у двери. Захар за спиной.
Виктор опустил глаза на свои руки. Шрам белел.
– Не хотел, чтобы ты боялась.
Три слова. Простые. Но Галина замолчала. Будто из неё выдернули звук. Опустилась на стул. Ладони на колени. Долго сидела, глядя в пол. Потом подняла голову.
– Дурак ты, Витя.
– Знаю.
– Я и так боюсь. Каждый день. Думаешь, не замечаю? Что по ночам встаёшь? В поликлинику ездишь? Бумажки прячешь? Я не слепая.
– Чего тогда не спрашивала?
– А ты бы ответил?
Молчание. Ответ оба знали.
Обследование заняло три дня. Полина приезжала каждый день. Захар возил еду, потому что Галина отказывалась уходить из больницы. Сидела в коридоре, пока мужа водили на процедуры. Читала журнал трёхлетней давности. Перечитывала те же страницы. Потом просто сидела, сложив руки.
Медсестра, молоденькая, с ямочками на щеках, подошла, тронула за плечо.
– С ним всё хорошо. Правда. Не переживайте.
Галина моргнула.
– Я не переживаю. Жду.
На второй день Виктор попросил тёплые носки. Она привезла носки, термос с бульоном, чистую рубашку. И солонку. Маленькую, керамическую, с отколотым краешком. Их домашнюю.
Виктор посмотрел на солонку. Потом на неё.
– Зачем?
– Чтобы не забывал, кто ты и откуда.
Он поставил солонку на тумбочку. Рядом со стаканом воды. Сосед по палате, тот самый худой мужчина, хмыкнул и сказал:
– Завидую я вам.
Виктор буркнул:
– Чему завидовать? Женщина солонку в больницу притащила.
– Вот этому и завидую, – ответил сосед тихо. И отвернулся к окну.
На третий день пришли результаты. Врач позвала обоих в кабинет.
– Показатели нормализовались. Давление стабильное. Диагноз: гипертонический криз, хронический стресс. Не инфаркт. Не инсульт. Но если продолжать в том же режиме...
– В каком? – спросила Галина.
– Стресс, плохой сон, нервы. Мужу нужен покой.
Виктор хмыкнул.
– Слышала? Покой.
– Покой. С тобой-то.
Врач посмотрела на них обоих и, кажется, всё поняла. Едва улыбнулась.
– Я выпишу препараты. И прошу серьёзно: меньше нервничать. Оба.
Вышли из кабинета молча. Шли по больничному коридору рядом, не касаясь, но на одинаковом расстоянии. Два магнита.
У палаты он остановился.
– Галь.
– Что?
– Спасибо. Что приехала тогда. Ночью.
Она посмотрела на свои руки. На него. На свои руки.
– Худой мир лучше доброй ссоры, Витя. Сам говорил.
Он улыбнулся. Тихо, одним уголком рта. Первый раз за неделю.
Выписали в понедельник. Дома ждали щи. Кислая капуста. Хлеб нарезан. Солонка на середине стола. Та самая, которая ездила с ними в больницу и обратно.
Виктор сел. Потянулся к солонке. Рука замерла на полпути. Посмотрел на Галину. Она стояла у плиты и делала вид, что не смотрит.
Оставил на месте.
– Вкусно пахнет.
Галина чуть не выронила половник.
– Что?
– Пахнет вкусно. Оглохла?
– Я... Спасибо.
Взял ложку. Попробовал. Прожевал.
– Капуста жёсткая.
Она выдохнула. И засмеялась. Тихо, в ладонь, отвернувшись к окну. Плечи тряслись.
– Чего смеёшься?
– Ничего. Ешь давай.
Он ел. Она стояла и смотрела. Октябрь за окном перетекал в заморозки. Кактус сухой. Трещина на месте. Часы тикают.
И что-то маленькое, тихое встало внутри неё на место. Как солонка на середину стола.
Полина рассказала мне зимой, когда мы столкнулись в раздевалке фитнес-клуба. Она приезжала к родителям на Новый год и заметила кое-что.
Трещину над плитой замазали. Криво, неаккуратно. Шпаклёвка свежая, ещё не покрашенная.
– Мам, кто стену чинил?
– Отец. Три дня ковырялся.
– А кактус? Кактус живой!
Галина пожала плечами.
– Поливаю теперь. Раз в неделю. Оклемался.
Полина прошла на кухню. Виктор пил чай. Солонка стояла на середине стола.
– С Новым годом, пап.
– Угу. С Новым годом. Мать пирог испортила, между прочим.
Из комнаты раздалось:
– Не испортила! Это румяная корочка!
– Румяная. Чёрная, как мои ботинки.
– Ботинки грязные, потому что ты их не чистишь! И не сравнивай мой пирог с ботинками!
Полина посмотрела на Захара. Он улыбнулся и развел руки.
Из кухни пахло подгоревшим пирогом, мандаринами и хвоей. Часы показывали без пяти полночь. Кактус на подоконнике выпустил два свежих отростка.
Галина вошла в своём вишнёвом фартуке. Поставила блюдо. Низ и правда был темноват.
– Садись, – сказал Виктор. – Новый год встречать будем.
– А «пожалуйста»?
– Пожалуйста, Галина Петровна. Садитесь. Пирог стынет.
– Хоть и горелый?
– Хоть и горелый.
– Румяный!
– Горелый.
Полина закрыла глаза. И улыбнулась. Потому что поняла , чего не понимала тридцать два года.
Они не ругались. Они так разговаривали. Так любили. Так жили. Душа в душу.
Я потом спросила Полину: «Ну как они сейчас?»
Она засмеялась.
– Как обычно. Мама вчера звонила, жаловалась на солонку. А папа вечером прислал сообщение.
– Какое?
– «Мать вкусные щи варит. Не говори ей».
Я допила кофе и думала потом весь вечер. Может, мы все слишком стараемся выглядеть счастливыми? Фото с подписями «мой лучший муж», «моя половинка». А настоящее, оно, может, именно в этой дурацкой солонке. Которую он каждое утро двигает к себе. А она каждое утро возвращает на место. И ни один из них эту солонку не выбросит, потому что тогда не о чем будет спорить за завтраком.
А спор за завтраком, это их «доброе утро». Грохот кастрюль, это «я тут, рядом». И «капуста жёсткая» «спасибо, что готовишь для меня каждый день тридцать пять лет подряд».
Может, у вас тоже есть такая солонка?
Рекомендуем почитать