Полковник Злобин и капитан Малышев. Глава 1
Дом учительницы стоял на краю Забелина, последним по улице Садовой. Жёлтый, с зелёными наличниками, с покосившейся антенной над шиферной крышей. Яблоня во дворе ещё держала два-три поздних яблока, и одно из них лежало в примятой траве, тёмное, с осиным укусом на боку.
Полковник Злобин вышел из машины и с минуту постоял у калитки. Привычка. Он всегда так делал на месте, прежде чем войти внутрь. Смотрел на дом, на забор, на то, как стоят соседские ворота, где натоптано, где свежо. Этой его манере в управлении даже придумали название — «злобинская минута». Смеялись, но молчком, чтобы сам не слышал.
Капитан Малышев уже рвался внутрь. Он понимал: полковник думает. Но всё равно переминался с ноги на ногу, трогал ремешок часов, поглядывал на сержанта у крыльца. В свои двадцать восемь Григорий всё ещё жил тем, что в двадцать пять казалось бодростью, а в тридцать пять окажется суетой. Злобин это видел и молчал. Пусть парень дойдёт сам.
– Что скажешь, Алексей Сергеевич? – негромко спросил Малышев.
– Пока ничего. Ворота не взломаны. Калитка на щеколде, но снаружи. Значит, сама открывала.
– Или он пришёл с ней.
– Или пришёл с ней, – согласился Злобин. – Идём.
Они прошли по дорожке, выложенной старым, щербатым кирпичом. У крыльца стояли резиновые сапоги, мужские. Грязь на них была засохшая, слоями. Не вчерашняя.
– Муж? – бросил Злобин.
– Муж, – подтвердил сержант. – Кольцов Пётр Николаевич, сорок семь. В доме. Сидит на кухне. Плохой.
– Пьяный?
– Был пьяный. Сейчас в себя приходит.
В сенях пахло кислым молоком и холодом. Пол был вымыт недавно, ещё по плинтусам темнели влажные следы. Злобин задержался на пороге. Женщина, которая мыла пол в этом доме, лежала теперь за следующей дверью.
Её звали Лера Николаевна Кольцова. По паспорту Валерия, но все звали ее Лера. И даже школьники. Сорок пять. Учительница русского и литературы. Стаж двадцать три года. В районной школе её знали все. Провожать ее в последний путь, Злобин это уже чувствовал, придёт половина Забелина.
Он вошёл в комнату.
Тело лежало на полу, у края паласа, головой к печи. Женщина была одета буднично — серая вязаная кофта, юбка в мелкую клетку, шерстяные носки. На лице не было ни страха, ни удивления. Только та особая, восковая неподвижность, которую живые никогда не умеют изобразить, как ни стараются в кино.
Следов борьбы в комнате почти не было. Почти. Злобин не любил это слово, но сейчас оно подходило. Стул чуть отодвинут. Край скатерти завёрнут. На комоде — фарфоровая собачка, сдвинутая от середины к самому краю, готовая вот-вот упасть и не упавшая. Мелочь. Такую мелочь можно и не заметить, если смотреть на тело.
– Удушение? – тихо спросил Малышев.
– Похоже. Ждём эксперта.
Злобин опустился на корточки возле погибшей. Не ближе, чем нужно. Он давно научился смотреть так, чтобы глаза делали своё дело, а душа — своё, и чтобы они не мешали друг другу.
Под левой рукой Леры Николаевны, почти спрятанный в складке кофты, виднелся уголок фотографии. Чёрно-белой, старого отпечатка, с жёлтыми кромками.
– Гриш, посмотри, – позвал Злобин.
Малышев наклонился. Достали из-под ладони. Снимок был небольшой, девять на двенадцать. На фотографии стояла девочка лет десяти, с двумя косицами. За её спиной виднелось крыльцо, но не это. Крыльцо было чужое, дощатое, с резным столбом.
– Дочь? – предположил Малышев.
– У Кольцовых детей не было, – сказал сержант от двери. – В карточке пусто.
Злобин перевернул фотографию. На обороте, простым карандашом, было выведено округлым школьным почерком:
– Настенька. Люблю маму.
Злобин перечитал надпись. Перевернул снимок снова. Посмотрел на девочку. Положил фотографию в прозрачный пакет.
– Интересно, – сказал он негромко. – Очень интересно.
– Что именно? – не понял Малышев.
– Женщине сорок пять. Детей нет. А фотография не старая, снимок лежал не в альбоме, посмотри на уголки — свежие, сгибов нет. И держала она её, Гриша. Понимаешь? Держала в руке. Словно показывала кому-то.
– Или ей показали, – задумчиво сказал Малышев.
Злобин посмотрел на него и улыбнулся одними глазами. Парень учился.
Пётр Кольцов сидел на кухне, опустив голову в ладони. Большой, тяжёлый, с плотницкими руками в мелких ссадинах. Русая борода клочьями, на щеке вмятина от подушки. Трезвеющий.
– Пётр Николаевич, – сказал Злобин, садясь напротив. – Я полковник Злобин. Это капитан Малышев. Нам нужно с вами поговорить.
Кольцов поднял глаза. Они были красные, но трезвые. Та самая трезвость, которая приходит к пьющим людям после страшного — сразу, без перехода, будто выключили.
– Я её не трогал, – сказал он сипло.
– Никто пока и не говорит, что трогали.
– Вы скажете.
– Не скажу, если не было. Расскажите по порядку. Когда вы вчера легли?
Кольцов молчал долго. Потом тяжело заговорил.
Он выпил, да. Выпил в сарае. Не в доме — Лера дома не разрешала, у них был такой уговор. Он её уговор держал. Не всегда, но держал. Вчера сидел в сарае до темноты, с Витькой с соседней улицы. Пришёл поздно, уже около одиннадцати. Лера ещё не спала. Сидела за столом, проверяла тетрадки. На него не смотрела. Он лёг на диван в зале. Уснул сразу.
– А Лера Николаевна?
– Она к себе ушла. В маленькую комнату. Она последнее время там ночевала.
– Почему?
Кольцов вздохнул.
– Говорила, я храплю. Я храплю, да. Но не в этом дело.
– А в чём?
– Я не знаю, – сказал он, и это было первое, чему Злобин поверил по-настоящему. – Последний год она… отодвинулась. Будто жила где-то ещё. Я её пытал, сердился. Она говорила: «Петя, ты не поймёшь». А что не пойму? Я не кретин.
– Других мужчин подозревали?
Кольцов дёрнул углом рта.
– Я Леру двадцать лет знаю. Двадцать два. Нет. Не в этом дело. Она не гуляла. У неё было… другое.
– Какое другое?
– Не знаю, говорю вам. Знал бы — сказал.
Злобин молчал. Смотрел в стол. На клеёнке, в углу, было аккуратно вышито — чёрной ниткой по бледно-голубому полю — «В.К.». Валерия Кольцова. Сама шила.
– Пётр Николаевич, вы вчера кого-то во дворе слышали? Или собаку? Собака у вас есть?
– Нет. И я ничего не слышал. Я спал.
– А встали когда?
– В семь. В семь двадцать. Пошёл умыться. В её комнату заглянул… – он осёкся. – Она лежала.
Он закрыл лицо ладонями. Плечи его затряслись — не от рыданий, от того мучительного сдержанного дрожания, которое бывает у мужчин, не умеющих плакать.
Злобин переглянулся с Малышевым. Тот чуть заметно кивнул: верю. Злобин не кивнул в ответ, но подумал то же самое. С оговоркой: пока верю.
– Ещё один вопрос, – сказал полковник. – У вашей жены была знакомая девочка по имени Настя? Или родственница? Племянница?
Кольцов медленно поднял голову.
– Нет. У Лидки, сестры Лериной, сын. Мальчик. Больше никого нет. А что?
– Просто уточняю.
Когда они с Малышевым вышли во двор, Злобин достал из кармана пакет с фотографией. Посмотрел на девочку ещё раз.
– Гриша, – сказал он. – Учительница русского, ночующая отдельно от мужа. В руке — снимок чужого ребёнка. На обороте — «люблю маму». И муж, который год как понимает, что жена живёт где-то ещё.
– Вы думаете, она кого-то прятала?
– Я ничего пока не думаю. Я собираю. Собирать – не думать. Запомни.
Соседку звали Полина Матвеевна. Семьдесят два года, сухонькая, в сером платке и тёплой безрукавке поверх халата. Она жила напротив, через дорогу, и у неё была лавочка у ворот — та самая, с которой виден весь мир.
– Какая беда, какая беда. Лерочка-то, она же муху не обидит. Учила моего внука, мальчика трудного. Знаете, какая она была? Тихая. Тихая, как вода. А вода, она, знаете, камень точит, – сказала она.
– Полина Матвеевна, – сказал Злобин, садясь рядом с ней. – Вчера вы кого-нибудь у её дома видели?
Старуха пожевала губами. Глаза у неё были ясные, как у молодой. Она не врала и не придумывала, это было видно сразу.
– Видела. Часов в десять вечера. Ещё не стемнело совсем, так, сумерки. Подошла женщина. Не наша. Наших всех знаю.
– Как выглядела?
– Худенькая, в курточке чёрной. С капюшоном. Лица не видела, темно уже было. Но по походке молодая. Лет тридцати, тридцати с небольшим. Она в калитку стукнула, Лерочка вышла. Они на крыльце постояли минут пять. Потом вместе ушли в дом.
– Ушла эта женщина когда?
– Не знаю, милок. Я телевизор смотрела. Но уходила — калитка щёлкнула. Мы с этой калиткой как родные. Я на всякий случай в окно глянула. Часов уже двенадцать было. Женщина одна пошла, быстро, почти побежала. К автобусной остановке.
– А мужчин вы не видели?
– Нет, милок. Мужчин не было. Петя Леркин пришёл, но это свой. А чужих мужчин у них не бывает. Не бывало, – поправилась она. – Боже ж мой, уже «бывало».
Малышев записывал. Злобин смотрел на старушку и думал о том, что таких свидетельниц в деревнях раньше считали сплетницами, а на самом деле они — ходячий архив, только надо уметь спрашивать.
– Полина Матвеевна, а Лера Николаевна… ничего у вас не спрашивала странного в последнее время? Может, чтобы кто-то у вас переночевал?
Старушка замолчала. Посмотрела на Злобина долго.
– Милок, а вы умный. Спрашивала. Один раз. В прошлом году, весной. Пришла и говорит: «Теть Поля, если вдруг надо будет, одна женщина с девочкой, на одну ночь, можно?» Я говорю: «Чего ж нельзя, раз надо». Потом не пришли. Лерочка сказала, обошлось. Я не стала допытываться. Чужая жизнь — чужой суд.
– А кто была женщина, не сказала?
– Не сказала. Я и не спрашивала.
Злобин поблагодарил и поднялся. Малышев дописывал. Старушка смотрела им вслед и крестила мелкими крестиками — не их, а дорогу, по которой они шли.
Тайник нашёл Малышев. Это была его находка, и Злобин потом это признал без лишних слов, а капитан Григорий Малышев запомнил этот день надолго.
Он перевернул в маленькой комнате всё. Кровать, столик, книжный шкаф. Тетрадки лежали аккуратной стопкой. Восьмой «Б», седьмой «А». В ящике комода — носовые платки, пузырёк с каплями от сердца, старая помада. Ничего. И вот тогда Малышев сел на корточки и начал смотреть на пол.
Паркет в комнате был старый, ёлочкой. В одном месте, под батареей, одна плашка лежала чуть выше остальных. Не более, чем на два миллиметра. Малышев поддел её перочинным ножом.
Под плашкой была пустота. В пустоте — жестяная коробка из-под чая.
В коробке лежали восемь паспортов и тонкая тетрадка в клетку.
– Алексей Сергеевич, – тихо позвал Малышев, – идите сюда.
Злобин пришёл. Посмотрел. Сел рядом на пол, положил руки на колени.
– Та-а-ак, – сказал он.
Паспорта были разные. Женские, все восемь. Разных лет рождения — от восьмидесятого до девяносто пятого. Разные фамилии. Одна фотография вырвана. Три паспорта — с детскими вкладышами.
Тетрадь была исписана мелким, аккуратным учительским почерком Леры Николаевны. Но не именами. Злобин полистал и понял: это шифр. Каждая страница — страница-человек. Сверху — число и кличка: «Ласточка — 12.03.22», «Белочка — 06.08.22», «Сойка — 17.11.23». Ниже — запись: короткий рассказ, иногда в полстранички, иногда в две. Что за человек, откуда, куда уехал, телефон без двух последних цифр. Две последние цифры — в уме. Только Лера их знала.
– Она прятала женщин, – сказал Малышев. – Точно.
– Похоже, – согласился Злобин. – Но не это главное, Гриша.
– А что главное?
Злобин перелистнул тетрадь в конец. Последняя запись была сделана неделю назад.
– Снегирь. 03.10. Жена В. Сообщила адрес Т. По цепочке ушла к З. Всё ок.
Дальше — пусто.
И на самой последней странице, отдельно, крупнее, обведённое в рамочку, было одно слово.
– ВОЛКОВ.
И под ним, тем же карандашом:
– Если со мной что — это он.
Далее глава 2: