Салат «Оливье» я резал уже на автомате — тёща отмечала шестьдесят, и мы с Катей взяли на себя стол. Я ковырялся с колбасой на тесной кухне, где вдвоём не развернуться, а из гостиной тянуло шумом, смехом и чужими разговорами.
Я почти не вслушивался, пока не услышал:
— А ты ему так и не сказала? Ну, про Андрея?
Я перестал резать. Нож завис над колбасой. В кухне было слышно, как капает кран и как в гостиной повисла пауза.
— Тихо ты, услышит, — голос Кати, быстрый, испуганный. — Нет, не сказала. И не скажу. Это моё дело.
Я стоял с ножом в руке и слушал, как сердце лупит где-то в горле. Андрей. Имя было незнакомым — ни среди её коллег, ни среди наших общих друзей никакого Андрея не водилось. Я бы запомнил. У меня память на имена нормальная. И то, что имя мне ничего не говорило, было хуже, чем если бы я его знал.
Дверь в кухню приоткрылась. Я быстро опустил глаза и сделал вид, что увлечён нарезкой. Вошла Ирка. Потянулась за штопором на подоконнике. Поймала мой взгляд и замерла. Я улыбнулся.
— Как там салаты, скоро? А то все уже проголодались.
— Почти, — мой голос прозвучал нормально. Обычный голос обычного мужика, который режет колбасу. — Ещё минут десять.
Она кивнула и вышла. Я отложил нож, упёрся ладонями в край столешницы и глубоко вдохнул. Пальцы дрожали.
---
Гости собрались быстро. Мужчины — я, тесть, муж Ирки Толик и пара дальних родственников — расселись с одного края стола, женщины с другого. Я сидел напротив Кати. Она выглядела счастливой — раскраснелась от плиты, смеялась шуткам матери, поправляла причёску. Я смотрел на неё, и каждая её улыбка теперь казалась какой-то не той. Может, накручиваю. Не знаю.
Тесть поднял рюмку.
— За мою Валю. Шестьдесят лет — это не шутка…
Я выпил водку залпом. Она обожгла горло и провалилась в желудок горячим комком. Катя поймала мой взгляд и улыбнулась, чуть нахмурившись: мол, ты чего такой мрачный? Я изобразил ответную улыбку, растянув губы механически, как резиновую игрушку.
— Всё нормально? — спросила она через стол.
— Да. Голова немного гудит. Сейчас пройдёт.
Тёща завела длинный тост, все закивали. Я смотрел в тарелку и думал только об одном: кто такой Андрей и что такого Катя не может мне сказать. В голове крутились варианты, один хуже другого. Любовник? Бывший, который внезапно вернулся? А может, просто коллега, с которым случился дурацкий эпизод на корпоративе? Но если это мелочь — зачем молчать? Зачем сестре говорить «не скажу» таким тоном?
Кто-то толкнул меня локтем — Толик, он хотел чокнуться. Я поднял рюмку, звякнул стеклом, выпил. Водка помогла. Дыхание выровнялось. Но внутри росло другое — не гнев, не паника. Пустота. Как будто что-то вынули, и всё как-то не так работает.
---
Подали горячее. Я помогал разносить тарелки и специально вышел в коридор, чтобы глянуть на телефон Кати. Он лежал на тумбочке, экраном вверх. Я не прикасался. Прошёл мимо. Вернулся. Снова прошёл мимо. Если я возьму его сейчас — я перейду черту, после которой нельзя будет сделать вид, что ничего не было.
— Ты чего бродишь? — Катя вышла в коридор и встала рядом.
— Куртку искал. Думал выйти покурить.
— Ты же бросил.
— Не совсем.
Она подошла ближе и взяла меня за руку. Я посмотрел на неё — на родинку над губой, на морщинку между бровей, на глаза цвета крепкого чая. Моя жена. Моя Катя. Кого бы ни звали Андреем, она — моя. И я ничего не знаю о ней.
— Точно всё нормально? — спросила она, и в голосе была тревога.
— Да. Просто устал.
— Потерпи. Скоро разойдутся.
Я кивнул и вернулся за стол.
---
Торт внесли в десятом часу. Тёща задула свечи, все хлопали и кричали «поздравляем». Я хлопал вместе со всеми, но внутри уже не было ни праздника, ни тепла — только ожидание. Чем ближе к концу вечера, тем тяжелее мне было сидеть и улыбаться. Я считал гостей, которые начинали прощаться. Первой ушла троюродная тётка, за ней кузина, потом Толик с Иркой. Тесть ушёл в спальню — у него болела спина, он рано ложился.
Мы с Катей остались на кухне вдвоём. Она мыла посуду, я собирал со стола остатки салатов. Тишина после гула голосов казалась оглушительной. Я закрыл крышкой «Оливье» и поставил в холодильник. Потом сел на табурет и сказал:
— Кто такой Андрей?
Тарелка выскользнула у неё из рук и упала в раковину. Она не разбилась, просто глухо звякнула о металл, но этот звук в тишине кухни отозвался у меня в зубах. Катя замерла, и я увидел, как по её рукам в мыльной пене пробежала крупная дрожь
— Что? — она не обернулась.
— Я слышал, как Ирка спросила тебя в гостиной. «Ты ему так и не сказала про Андрея?». Кто такой Андрей?
Она закрыла воду и повернулась. Руки вытерла полотенцем. Села напротив меня, сложив ладони на коленях, как примерная ученица.
— Ты слышал.
— Слышал.
Пауза длилась долго. Капля из крана упала в тишину, как выстрел. Я ждал. Она смотрела в стол, потом подняла глаза.
— Андрей — это мой сын.
Я открыл рот, но ничего не сказал. Я ждал чего угодно — любовника, старого друга, тайного поклонника. Но сын. Сын.
— У тебя нет детей, — сказал я. — Врачи сказали, что ты не можешь.
— Врачи ошиблись.
Она заговорила быстро, сбивчиво, словно боялась, что я перебью и она не успеет всё рассказать.
— Это было до тебя. Мне было девятнадцать. Я забеременела от парня, с которым встречалась всего пару месяцев. Он сбежал, когда узнал. Родители сказали: или отдаёшь ребёнка, или уходишь из дома. Я испугалась. Отдала. Оформила отказ. Его усыновили. Я не знала, где он, что с ним, как его назвали. Два года назад он нашёл меня сам. Через соцсети. Его зовут Андрей. Ему двадцать два. Он живёт в Питере, учится на программиста. Мы встретились один раз. Один. Я не знала, как тебе об этом сказать. Я пыталась. Каждый день пыталась. И не могла.
Она замолчала. Глаза у неё были сухие, но голос дрожал. Я сидел и переваривал услышанное. Восемь лет брака. Восемь лет она носила это в себе.
— Почему? — спросил я. — Почему ты не сказала?
— Потому что боялась. Я всю жизнь старалась забыть ту девятнадцатилетнюю дуру, которая отдала своего ребёнка. Я думала: если ты узнаешь, ты будешь смотреть на меня иначе. Как на чужую. Как на женщину, которая способна бросить своего ребёнка. А я не способна. Понимаешь? Я не способна. Я каждый день думаю о нём.
У меня внутри что-то неприятно дёрнулось. Не из-за Андрея. Из-за того, что она восемь лет не могла мне это сказать. Восемь лет я спал рядом с женщиной, которая носила в себе боль, и ни разу не дал ей повода рассказать.
— Ты могла бы не бояться, — сказал я.
Она уронила голову на руки и заплакала. Я встал, подошёл к ней и положил ладонь между лопаток. Она вздрагивала от рыданий. Мы сидели так долго, минут двадцать, может, больше. Я гладил её по спине и думал о том, что у моей жены есть взрослый сын, которого я никогда не видел. И ещё я думал о том, что хорошо, что это не любовник. И тут же устыдился этой мысли.
— Ты злишься? — спросила она, не поднимая головы.
— Я не знаю. Я ничего сейчас не знаю.
Она подняла заплаканное лицо и посмотрела на меня. Я увидел страх. Тот самый, который заставлял её молчать восемь лет.
— Я бы не смотрел на тебя иначе, — сказал я. — Я бы просто хотел узнать об этом раньше.
Через несколько минут я добавил:
— Ты хочешь, чтобы я с ним познакомился?
Она кивнула, не веря своим ушам. Я кивнул в ответ.
— Тогда познакомишь. Но теперь — без тайн. Договорились?
— Договорились, — прошептала она.
Мы убрали со стола и выключили в кухне свет. Я лёг на диван в гостиной. Катя легла рядом, уткнулась мне в плечо и быстро уснула. Я лежал и смотрел на тени от веток за окном. У моей жены есть сын. Андрей. Двадцать два года. Питер. Программист. Я ещё долго крутил это в голове, пока не уснул.
---
Ребёнка скрыть — это можно понять? Или после такого брак уже не тот?