Дорога домой всегда пахнет пылью и полынью. Ольга шла по разбитой колее, ведущей в Березовку, и чувствовала, как острые запахи царапают горло. Четырехлетняя Варя безвольно обхватила ручонками шею матери. А впереди, в мареве закатного солнца, уже показался покосившийся забор родного дома, где ее никто не ждал…
Дорога домой всегда пахнет пылью и полынью. Ольга шла по разбитой колее, ведущей в Березовку, и чувствовала, как острые запахи позднего августа царапают горло, напоминая, что она еще жива. Четырехлетняя Варя, легкая как пушинка, безвольно обхватив ручонками шею матери, дремала, пригревшись на плече. Чемодан в другой руке оттягивал плечо так, будто внутри лежали не жалкие остатки городской роскоши, а камни с городской мостовой.
Впереди, в мареве закатного солнца, показался покосившийся забор родного дома. Сердце Ольги екнуло и провалилось куда-то в желудок. Она мечтала об этих воротах под обстрелами, в холоде эвакуации, в сырой землянке. Но теперь, глядя на просевшую крышу и заколоченное окно в сенях, она ощутила не тепло, а липкий, колючий страх. Это была не та Березовка, из которой она уезжала, блистая легкой душой одиннадцать лет назад. Отсюда ушла избалованная красавица Оленька, а возвращалась измученная вдова с ребенком, от которой судьба не оставила ничего, кроме умения выживать.
Калитка скрипнула. Во дворе, возле колодца, стояла женщина в выцветшем синем платке и стирала в корыте заскорузлые детские рубахи. Сгорбленная спина, резкие, почти мужские движения натруженных рук.
— Тоня, — тихо позвала Ольга, опуская чемодан на землю.
Женщина обернулась не сразу. Сначала она распрямилась, медленно, как старуха, уперев мокрую ладонь в поясницу. И только потом повернула лицо. Ольга отшатнулась. За эти годы лицо сестры, которая была старше всего на пять лет, стало неуловимо другим. Из свежей крестьянской молодухи Тоня превратилась в женщину с заострившимися скулами и глазами, в которых застыла вековая, спокойная усталость. Ни радости, ни удивления. Только долгий, окаменевший взгляд.
— Вернулась, — не спросила, а констатировала Антонина, вытирая руки о передник.
В голосе не слышалось ни злости, ни упрека. Пустота, похожая на ту, что звенит в брошенных домах.
— Некуда больше, Тоня, — Ольга хотела заплакать, броситься сестре на шею, но что-то в осанке Антонины держало её на расстоянии. — Варюша, иди к тете, — она легонько подтолкнула девочку.
Варя захныкала, пряча лицо. Антонина перевела взгляд на ребенка, и лед в её глазах словно дал тонкую трещину. Она шагнула ближе, взяла девочку за острый подбородок, всмотрелась в бледное, почти прозрачное личико.
— Чахотка у меня, — призналась Ольга шепотом. Стыд обжег щеки. — Открытая форма. Боюсь Варю заразить, но куда ж я без неё?
Антонина резко втянула воздух, но руку от лица племянницы не отдернула. Она мягко погладила светлые волосики девочки.
— Раздевайтесь, — приказала она тоном, не терпящим возражений. — Баню истоплю завтра, а пока ступайте в горницу. Мои на сеновале спят, не помешают.
В доме пахло кислым тестом и сухими травами. Ольга огляделась. Все та же скрипучая половица у порога, те же фотографии на стене. Среди них — портрет Егора, мужа Тони. Широкоплечий, с открытой улыбкой, в лихо заломленной фуражке. Ольга помнила, как когда-то в юности тайком заглядывалась на него, как он лихо играл на гармони. Теперь его нет. Как нет её собственного Роберта — красивого инженера с руками, не знавшими черной работы. Пропал без вести. Страшное слово, которое хуже похоронки, потому что оставляет надежду, разъедающую душу, словно ржавчина.
— Устраивайся, — Антонина кивнула на кровать за печкой. — Тебе лежать надо больше. Легкие — дело такое.
Ольга пыталась уловить в действиях сестры признаки тепла. Тоня хлопотала: налила парного молока, бросила в кружку ложку меда, отрезала толстый ломоть хлеба. Но делала она это так, будто выполняла тяжелую, привычную обязанность — словно кормила скотину.
— Ты осуждаешь меня? — не выдержала Ольга, когда Антонина села напротив и принялась молча штопать детский чулок. — Думаешь, легко было? Мы бежали от немцев, всё бросили. Роберт… он словно в воду канул.
— Мне что тебя осуждать? — Антонина не поднимала глаз. Её грубые пальцы ловко орудовали иглой. — У каждого своя доля. Моего мужа убили под Сталинградом. Снаряд попал прямой наводкой. Даже могилы нет. А ты своего еще ждешь. Может, оно и хуже — ждать.
В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Слышно было только, как за окном одинокий сверчок заводит свою ночную песню, да на печи потрескивают остывающие угли.
Ольга смотрела на сестру и чувствовала, как внутри поднимается раздражение. На Тоню, на этот дом, на запах коровьего навоза, доносившийся из хлева. Она мечтала вернуться в тепло, в детство, а попала в могильный склеп, где сестра превратилась в мумию.
— Я не собираюсь сидеть у тебя на шее, — произнесла Ольга с неожиданной резкостью. — Поправлюсь немного, выйду на работу. Я не безрукая. Могу в сельсовете бумаги перебирать, могу в школе…
— Не смеши, — Антонина впервые усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Какая школа? Сама-то семь классов едва осилила. А в сельсовете без блата делать нечего. Тут работать надо руками. А у тебя и руки, и легкие дырявые.
Слова хлестнули, словно кнут. Ольга зашлась кашлем — глубоким, лающим, выматывающим душу. Варя заплакала. Антонина поджала губы, встала и подала сестре кружку с водой.
— Не кипятись. Сказано тебе: живи. Я своих троих поднимаю, и вас Господь не оставит. Места хватит. Хлеба — нет, но лебеды в поле навалом. Как-нибудь.
Ночью, когда Варя уснула, прижавшись к горячему боку матери, Ольга лежала с открытыми глазами. Ей казалось, что стены давят на неё, выжимая последние соки. Она вспоминала вечерние платья, балы в Доме офицеров, запах духов «Красная Москва» и то, как горели глаза мужчин, когда она входила в зал. Сейчас от той красоты остался только остов: глаза ввалились, платье висело на плечах, как на вешалке.
Но хуже всего была не болезнь и не голод. Хуже всего было осознание, что она — обуза. Антонина правильно сказала: ее дети спят в сене, чтобы уступить место больной тетке. Разве это жизнь?
Где-то за полночь в дверь громко постучали. Ольга вздрогнула и приподнялась на локте. Стук был властный, хозяйский.
— Тонька, открывай! — раздался грубый мужской голос с улицы. — Разговор есть.
Антонина, накинув платок, прошаркала босыми ногами к двери. Щелкнула щеколда. В дом, пригнувшись под низкой притолокой, вошел крупный мужчина в пропыленной гимнастерке. От него пахло железом и махоркой.
— Чего тебе, Степан? — спросила Антонина, запахивая платок на груди. — Ночь на дворе.
— А того, — басовито прогудел гость, бесцеремонно проходя к столу. Лампа осветила его лицо: тяжелый подбородок, шрам через левую бровь, колючий взгляд из-под густых бровей. — Утром председатель правление собирает. Вдовьи дела решать будем.
Ольга замерла в своем углу за печкой. Она узнала кузнеца Степана. До войны он был женат, но в сорок первом во время бомбежки погибла его жена. Сейчас это был еще крепкий мужик лет сорока, на которого заглядывались все одинокие бабы в колхозе.
— Какие еще дела? — насторожилась Антонина.
— А такие, — Степан говорил громко, не стесняясь. — На тебя, Тонька, разнарядку хотят выписать. Или сходишься со мной к осени, или твою корову на баланс колхоза забираем за недоимки. Ты баба справная, я мужик работящий. Чего нам врозь-то маяться? Хозяйство твое поднимем. Детям нужен отец в доме.
Ольга затаила дыхание. Вот, значит, как. Сестру принуждают к замужеству. Вот почему Тоня такая застывшая — она уже знала, что её придут сватать, будто вещь на рынке.
Вдруг Ольга заметила, что Степан замолчал и смотрит куда-то мимо Антонины. Его взгляд уперся в темный угол, где стояла кровать. Лампа выхватила из мрака бледное лицо Ольги и белокурую головку спящей Вари.
— Что это у тебя за Мадонна там прячется? — спросил Степан, и его голос изменился. Из властного он стал глубоким, почти бархатным. — Никак Ольга, сестра твоя?
Он сделал шаг вперед, вглядываясь в черты младшей сестры. В его глазах вспыхнул охотничий огонек. Он видел не больную, изможденную женщину, а тонкий, благородный профиль, остатки прежней красоты, ту хрупкость, которой так недоставало в грубых деревенских бабах. Для него, человека, ковавшего железо, Ольга с её бледной кожей и огромными темными глазами была чем-то нездешним, похожим на фарфоровую статуэтку, которую он случайно увидел когда-то в разбитом панском особняке.
Антонина проследила за его взглядом. Она увидела, как оживилось лицо Степана, как плотоядно дернулся его кадык, когда он сглотнул слюну. И в этот момент в сердце старшей сестры что-то дрогнуло. Не любовь к Степану — нет, какая уж там любовь после Егора. Это было чувство, похожее на то, когда из твоих рук вырывают последний шанс на спасение.
— Это Ольга, — ответила Антонина ледяным тоном. — Она вдова. Больная. Лежит она, Степан, не смотри так. Иди домой, завтра поговорим.
Степан нехотя попятился к двери, кинув прощальный, острый взгляд в угол. Когда дверь за ним закрылась, сестры остались в темноте одни, но пространство между ними словно треснуло.
Ольга понимала: Степан пришел свататься к Тоне, но уйдет с мечтами о другой. Она еще не знала, что будет делать завтра. Но впервые за долгие месяцы отчаяния она увидела в глазах мужчины не жалость и брезгливость к чахоточной, а восхищение. Это чувство пьянило похлеще молодого вина.
А Антонина стояла у окна и смотрела на удаляющуюся фигуру кузнеца. В её душе закипала обида не на Степана, не на сестру, а на саму жизнь. Неужели даже сейчас, на пороге нищеты, когда на кону выживание её детей, легкомысленная Ольга снова встанет у неё на пути?
Луна спряталась за тучи. Дом погрузился во мрак, скрывая лица обеих женщин. Пахло тревогой, и над притихшей Березовкой, казалось, уже сгущались тучи грядущей грозы.
***
Утро обрушилось на Березовку криком петухов и тяжелым запахом навоза. Солнце еще не взошло, а Антонина уже развела огонь в печи и поставила чугун с пшенной кашей. Дети — двое мальчишек-погодков и младшая дочка — сонно терли глаза на сеновале, не желая спускаться в дом, пока там чужая тетка.
Ольга проснулась от кашля. Грудь горела огнем, во рту стоял металлический привкус. Она торопливо прижала ко рту тряпицу — на белой ткани расплылось алое пятно. Сердце упало. Кровь. Значит, дело хуже, чем она думала.
— Тоня, — позвала она слабо, когда сестра проходила мимо с ведром.
Та остановилась, взглянула на тряпицу и побледнела. На мгновение маска суровости дала трещину, и Ольга увидела в глазах сестры что-то похожее на страх. Настоящий, глубинный страх.
— Лежи, — отрывисто бросила Антонина. — Я за фельдшером пошлю.
— Не надо фельдшера, — запротестовала Ольга, но сестра уже вышла во двор.
Она осталась одна. Варя сидела на полу и играла с тряпичной куклой, которую ей вчера сунул кто-то из детей. Ольга смотрела на дочь и чувствовала, как слезы душат её. Что будет с девочкой, если ей станет хуже? Неужели Варя останется сиротой при живой тетке?
В доме было тихо, только мухи бились о стекло. Ольга поднялась, превозмогая слабость, и подошла к окну. За мутным стеклом открывался вид на деревенскую улицу. У колодца уже собрались бабы с ведрами — судачили, как всегда, обсуждая последние новости. Одна из них, дородная Дарья, размахивала руками, что-то горячо рассказывая остальным.
Ольга приоткрыла окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха. И тут же услышала:
— …а та, младшая-то, говорят, совсем плоха. Чахотка у ей, в доме лежит. Тонька-то мается, и так трое по лавкам, а тут сестрица с дитем на голову свалилась!
— А мужик-то ейный где? Неужто бросил?
— Да пропал, говорят, на войне. А может, и не пропал вовсе, а сбежал от такой-то крали! Ольга-то до войны вертела мужиками как хотела, вот Господь и наказал.
Кровь бросилась Ольге в лицо. Она захлопнула окно с такой силой, что стекла задребезжали. Значит, вот что о ней говорят. Вот за что её здесь «любят». В прежние времена она бы вышла и высказала этим кумушкам все, что о них думает. Но сейчас сил не было даже на гнев.
Она опустилась на лавку и закрыла лицо руками. Пальцы дрожали. Неужели это и есть её жизнь? Доживать век в душной избе, слушая злые сплетни, пока болезнь догрызает легкие?
В полдень пришел фельдшер — пожилой, сутулый мужчина с усталыми глазами. Он долго слушал Ольгу через деревянную трубочку, мял живот, качал головой.
— Нужен стрептомицин, — сказал он, выпрямляясь. — И хорошее питание. Мясной бульон, яйца, масло. Без этого легкие сгорят.
Антонина стояла у порога, сложив руки на груди.
— Где ж я возьму стрептомицин этот? — спросила она глухо. — В районной больнице говорят — только через Москву выписывают. А до Москвы, как до луны.
— Пиши письма, Тоня, — фельдшер пожал плечами. — Может, через военкомат чего добьешься. Ты ж вдова героя, имеешь право. А пока — вот рецепт на рыбий жир. Хоть какую-то подмогу даст.
Когда фельдшер ушел, Антонина села к столу и долго молчала, глядя в одну точку. Ольга не решалась заговорить. Она видела, как на скулах сестры ходят желваки.
— Значит, стрептомицин, — наконец произнесла Антонина, и в её голосе послышалось что-то похожее на отчаяние. — И мясной бульон. А у меня молоко последнее у ребят изо рта забираю, чтоб тебя же накормить.
Ольга вспыхнула.
— Я же тебе не просила ничего! — воскликнула она. — Я вообще могу уйти! Хоть сейчас!
— Куда ты уйдешь, дура? — Антонина встала из-за стола, её глаза сверкнули. — Под забором помирать? С девчонкой? Вот спасибо, тогда меня совесть загрызет до гроба. Ты об этом подумала?
Варя испуганно заплакала, услышав крики. Ольга прижала дочь к груди, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость.
— Ты меня попрекаешь? — прошептала она. — Каждым куском попрекаешь?
— Я не попрекаю! — Антонина почти сорвалась на крик, но вдруг осеклась. Она махнула рукой и отвернулась к печи. — Ладно. Что толку-то. Надо к председателю идти, насчет коровы договариваться.
Ольга вспомнила ночной визит Степана и его слова про «разнарядку». Значит, сестру действительно ставят перед выбором: замужество или потеря коровы. Это все равно что смертный приговор для хозяйства.
— Тоня, — окликнула она сестру, когда та уже взялась за платок. — А ты… пойдешь за Степана? Ты его любишь?
Антонина замерла у двери. Её спина напряглась, будто её ударили.
— Любишь? — повторила она с горькой усмешкой. — Любила я одного. Под Сталинградом лежит. А Степан… он мужик надежный. И детям нужен отец. Какая уж тут любовь — выжить бы.
Она вышла, хлопнув дверью. Ольга осталась одна со своими мыслями. Значит, сестра не любит Степана. Значит, это просто сделка — брак по расчету ради выживания.
Но почему же тогда Ольга чувствовала укол ревности? Почему воспоминание о том, как Степан смотрел на неё ночью, заставляло сердце биться чаще?
Она сама не заметила, как надела старенькое платье и вышла во двор. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные багровые тона. Варя осталась играть с кошкой на крыльце, а Ольга, кутаясь в шаль, медленно побрела к околице. Ей отчаянно хотелось вырваться из этого дома, где каждый вздох пропитан укором.
У старой липы, что росла на краю деревни, кто-то стоял. Высокий, широкоплечий, в пропыленной гимнастерке. Степан.
Он заметил Ольгу издалека. Выпрямился, отбросил папиросу и сделал шаг навстречу. На его грубом лице появилось выражение, какого Ольга давно не видела — интерес, смешанный с почтительностью.
— Добрый вечер, Ольга… как по батюшке-то? — спросил он, и его голос прозвучал мягче, чем она ожидала.
— Просто Ольга, — она слабо улыбнулась. — Или даже просто Оля. Какое уж тут отчество.
Степан покачал головой.
— Не скажите. Вы женщина городская, красивая. Вас по отчеству величать надо.
Ольга горько усмехнулась.
— Была красивая. А сейчас — сама на себя в зеркало боюсь смотреть.
— Зря боитесь, — Степан смотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда. — В вас и сейчас огонь горит. Только притушили его беды. А огонь — он, знаете, если угли разворошить, снова полыхнет.
Она почувствовала, как щеки заливает румянец. Давно забытое, томительное чувство — чувство, что ты нравишься мужчине, — затопило её с головой.
— Вы к Тоне зачем приходили ночью? — спросила она напрямик.
Степан нахмурился.
— Дела хозяйственные, — ответил он уклончиво. — Председатель настаивает, чтоб мы с Антониной сошлись. Две вдовьи судьбы в одну связать — хозяйство крепче будет. А то пропадем поодиночке.
— И вы согласны? — Ольга не узнала свой голос — в нем прозвучал вызов.
Степан долго молчал, глядя куда-то в поле, где догорал закат.
— Я согласен был, — наконец сказал он. — До вчерашнего вечера согласен. А как вас увидел… — он запнулся. — Не знаю теперь. Запутался.
Ольга почувствовала, как земля уходит из-под ног. Вот оно. Тот самый поворот, которого она и боялась, и ждала. Степан, единственный мужчина, который способен вытащить ее из ямы, стоит перед ней и признается в своем смятении.
Что она может ему дать? Больные легкие, ребенка от другого, нищету. Но он смотрит на неё так, словно она сокровище.
— Что же вы запутались, Степан? — прошептала она. — Всё же ясно. Тоня — женщина справная, хозяйственная. Она дом поднимет. А я — обуза.
— Не говорите так, — он шагнул ближе, почти вплотную. От него пахло железом и табаком, и этот запах почему-то казался надежным. — Вы женщина не для хозяйства. Вы для души. А душа без тепла тоже чахнет.
Ольга подняла на него глаза. В этот момент она забыла и о Тоне, и о долгах, и о том, что завтра ей, может быть, снова станет хуже. Она видела только этого человека, который предлагал ей не выживание, а жизнь.
Где-то на краю деревни скрипнула калитка. Ольга обернулась и похолодела. У плетня, в сгущающихся сумерках, стояла Антонина. Её лицо было бледным как мел, а в глазах горел такой огонь, какого Ольга никогда раньше не видела.
— Вот, значит, как, — тихо произнесла Антонина, и голос её дрожал от ярости. — Я по дворам бегаю, лекарство ей выпрашиваю, последнее в рот кладу, а она… уже Степана охмуряет. Быстро же ты, сестрица, за старое взялась!
Ольга рванулась к ней, хотела объяснить, но Антонина отшатнулась, будто от прокаженной:
— Не приближайся! — выкрикнула она. — Я думала, ты изменилась, а ты все та же Ольга, что мужиков у подруг уводила на танцах! Только тогда это были шутки, а сейчас — жизнь и смерть. И ты снова все можешь разрушить!
Степан попытался вмешаться, но Антонина ожгла его таким взглядом, что он умолк на полуслове.
— А ты, Степан, тоже хорош, — бросила она. — Вчера меня сватал, а сегодня уже к сестре клинья подбиваешь. Мужики… все вы одинаковые.
Она резко развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Темнота поглотила ее фигуру.
Ольга стояла, дрожа от холода и страха. Она понимала: то, что случилось сейчас у плетня, изменило все. Больше не будет ни тишины, ни покоя. Тонкая нить, связывавшая сестер, готова была порваться в любой момент.
А впереди маячила осень, долги и страшный вопрос: кто из них двоих пожертвует своим счастьем ради другой?
***
Ночь прошла без сна. Ольга лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому звуку в доме. Антонина не вернулась к ужину, не затопила печь на ночь, и холод пробрался под одеяло, словно сама зима решила напомнить о себе раньше срока. Варя кашляла во сне, и Ольга прижимала дочь к себе, пытаясь согреть ее собственным телом.
Где-то за полночь хлопнула дверь — сестра все-таки пришла. Но в горницу не заглянула, легла на сундуке в сенях, как чужая. И от этого молчаливого отчуждения Ольге было страшнее, чем от любых криков.
Утром Антонина вошла в дом с ведром воды и остановилась у порога. Лицо ее было серым, будто она не спала вовсе. Она не смотрела на Ольгу, словно той не существовало. Поставила ведро, взяла со стола краюху хлеба и молча принялась собирать детей в школу.
— Тоня, — позвала Ольга, садясь на кровати. — Давай поговорим. Нельзя же так.
Антонина продолжала застегивать пуговицы на рубашке сына, не поднимая глаз.
— Я тебе не Тоня больше, — ответила она глухо. — Тоня для тебя умерла вчера у плетня. Теперь я для тебя — Антонина Петровна. Хозяйка дома, в котором ты временно проживаешь.
Слова ударили наотмашь. Ольга задохнулась, но сдержала кашель усилием воли.
— Ты несправедлива, — сказала она тихо. — Я не делала ничего дурного. Степан сам подошел ко мне. Я его не звала.
— Не звала? — Антонина резко обернулась, и в ее глазах полыхнул такой гнев, что Ольга невольно вжалась в подушку. — А зачем ты пошла к околице? Зачем нарядилась в то синее платье? Думаешь, я не знаю, как ты умеешь мужиков приманивать? Ты это с детства умела. Помнишь Ваньку-гармониста? Должен был ко мне на Покров свататься, а ты на танцах перед ним прошлась — и он про меня забыл. До сих пор один по лесам шастает.
— Это было пятнадцать лет назад! Мне семнадцать было! — Ольга не верила своим ушам. — Ты до сих пор помнишь какого-то Ваньку?
— Я все помню! — выкрикнула Антонина, и ее голос сорвался на хрип. — Я помню, как ты уехала в город и ни разу не написала, пока тебе не понадобились наши продуктовые посылки. Помню, как мать умирала и звала тебя, а ты прислала телеграмму «не могу приехать, муж в командировке». И еще помню, как вчера Степан смотрел на тебя — будто ты не чахоточная, а царица. А на меня он так никогда не смотрел. И не посмотрит.
В комнате повисла тяжелая, удушающая тишина. Ольга чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она не знала, что сестра помнит все эти обиды — мелкие, детские, давно забытые. Оказывается, они лежали в душе Антонины, словно камни, и теперь эти камни полетели в нее.
— Мама, — тихо позвала с печи старшая дочь Антонины, девятилетняя Зина. — Не кричи на тетю Олю. Она же больная.
Этот детский голос стал тем ушатом холодной воды, который привел обеих женщин в чувство. Антонина замолчала, провела рукой по лицу, будто стирая невидимую паутину, и вышла во двор, ни слова не сказав.
Ольга осталась сидеть, прижимая руки к груди. Зина слезла с печи, подошла к ней и протянула тряпичную куклу.
— Возьми, тетя Оля. Варюше поиграть. А то она плакала ночью.
Ольга взяла куклу и вдруг заплакала — тихо, беззвучно, чтобы не разбудить дочь. Зина постояла рядом, а потом погладила ее по голове, как взрослая, и этот жест добил Ольгу окончательно.
К вечеру явился председатель колхоза — грузный мужик с орденской планкой на лацкане пиджака. Он вошел в дом без стука, сел за стол и потребовал самогона. Антонина молча поставила перед ним мутную бутылку и стакан.
— Ну что, Тонька, — сказал он, выпив первую и крякнув от удовольствия. — Я к тебе по-хорошему пришел, без протокола. К Степану ты не идешь, корову в колхоз отдавать не хочешь. Как жить-то дальше планируешь?
Ольга замерла в своем углу, стараясь дышать как можно тише.
— Не пойду я за Степана, — отрезала Антонина. Голос ее звучал глухо, но твердо. — И корову не отдам. Это последняя наша кормилица. Без нее дети с голоду помрут.
Председатель налил себе вторую, выпил, занюхал рукавом.
— Тогда я тебе по-другому скажу, — он понизил голос, но в тишине избы каждое слово было слышно. — Есть разнарядка из района. На лесозаготовки. Нужны женские руки на три месяца. Лес валить, сучья рубить. Пайка хорошая, трудодни капают, бронь от налогов. Вот тебе и выход. Я тебя включу в бригаду, а корову пока на баланс не беру. До весны.
Антонина побледнела. Лесозаготовки в тридцати верстах от Березовки — это каторжный труд. С топором и пилой, по колено в снегу, в бараке с чужими бабами. И это означало одно: дом, дети и хозяйство останутся без присмотра.
— А кто за домом смотреть будет? — спросила она, и в ее голосе впервые прозвучала растерянность. — Дети малые, скотина…
— А сестра твоя на что? — председатель кивнул в сторону Ольги. — Вон, говорят, вернулась. Пусть хлеб ваш ест не зазря. Дом покараулит, детишек приглядит. Она, чай, не совсем еще безрукая.
Ольга замерла. Вот он, момент истины. Сейчас Антонина должна решить: доверить ли ей дом и детей или отказаться. От этого решения зависело всё.
Антонина долго молчала, и в тишине слышно было только жужжание осенней мухи, бьющейся о стекло.
— Хорошо, — наконец выдавила она. — Я поеду на лесозаготовки. Но с одним условием. Сестра моя — женщина больная. Ей нельзя надрываться. Пусть ей дадут легкую работу в правлении, когда я уеду. Бумаги переписывать, что ли. А то помрет она тут без меня, и дети ее останутся сиротами. Грех на мне будет.
Председатель усмехнулся, но спорить не стал.
— Добро. Определим твою Ольгу на легкий труд. Пусть ведомости по трудодням заполняет, у меня счетовод совсем спился. А ты собирайся. Через три дня машина за бригадой придет.
Он вышел, унося с собой запах махорки и самогона. Сестры остались вдвоем.
— Зачем ты это сделала? — спросила Ольга, не веря своим ушам. — Ты же меня ненавидишь. Зачем обо мне позаботилась?
Антонина подошла к столу, села и уставилась в одну точку.
— Потому что ты моя сестра, — сказала она, и голос ее звучал не ласково, а смертельно устало. — И я за тебя отвечаю перед Богом и перед матерью. А Степан… — она запнулась. — Степан пусть решает сам. Я ему не судья. И тебе тоже.
Ольга хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она вдруг увидела Тоню не как суровую, ожесточившуюся женщину, а как ту самую старшую сестру, которая когда-то вплетала ей ленты в косы перед танцами и отдавала свой кусок сахара, приговаривая: «Ешь, Олюшка, ты у нас красавица, тебе женихов в городе очаровывать».
— Тоня… — прошептала она.
— Молчи, — оборвала Антонина и встала. — Завтра покорми кур. Я пойду Степану скажу, что уезжаю. Пусть знает, за кем дом остается.
Она надела платок и вышла. И в этой фразе — «за кем дом остается» — Ольге почудилась скрытая угроза. Или проверка? Или мольба? Она не поняла. Но холодок, пробежавший по спине, подсказал: главное испытание еще впереди.
Через три дня Антонина уехала. Грузовик, полный баб с узелками и пилами, скрылся за околицей, оставляя после себя облако пыли. Варя махала рукой вслед, а дети Антонины хмуро стояли у ворот, понимая: мать уехала не от хорошей жизни.
Ольга осталась одна в доме. Теперь это был ее дом, ее хозяйство, ее ответственность. И Степан, который в тот же вечер постучался в дверь — проведать, не нужна ли помощь одинокой женщине.
— Тоня просила присмотреть, — сказал он, но его глаза говорили совсем другое. — Как вы тут без нее, Ольга Викторовна?
— Справлюсь, — она старалась говорить холодно, но сердце предательски колотилось. — Заходите, Степан Ильич. Чаем угощу.
Она не знала, что за этим чаепитием последует. Не знала, что в отсутствие сестры вспыхнет то, что обе они так боялись и ждали. И не знала, что председатель, уехав в район, уже строчит донос в сельсовет о том, что вдова погибшего героя бросила дом на больную сестру, сомнительную личность, а сама скрылась в неизвестном направлении. Донос этот, полный лжи, лежал в его планшете и ждал своего часа.
А час этот приближался неумолимо, как осенние холода.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: