Полётный лист лежал перед Алексеем Громовым поверх карт. Слова жены Марины не уходили: «Это последний шанс заработать хорошие деньги для нашей семьи, Лёша. Подумай о детях. Соглашайся на эту работу, ты же отличный лётчик».
Двадцать лет назад молодой лейтенант ВКС сидел в кабине Су-34, готовясь к первому боевому вылету над одним непризнанным государством. Два контракта там. Потом Сирия — три ротации. Орден Мужества, медаль «За боевые заслуги», позывной «Гром» — за то, что посадил машину с отказавшей гидравликой в горах и вытащил раненого штурмана. Командование называло его везунчиком. Но он чётко знал, что это подготовка.
Теперь ему сорок три. Два гражданских сезона. Командир маленькой чартерной «Цессны», которую и самолётом-то назвать совестно — по сравнению с тем, на чём он летал. Квартира на окраине Раменского, старый «Мерседес». Всё его настоящее богатство — дети. А единственная награда за каждый рейс — шанс оплатить мечту сына. Антон хочет в Краснодарское лётное. Катя делает успехи в баскетболе, тренер говорит — уровень юношеской сборной. Ради них он ушёл в запас на более безопасную работу. Ради них принимает этот странный и подозрительный рейс. Ради них — и только ради них — давит в себе то самое чутьё, которое трижды спасало ему жизнь.
Потому что чутьё сейчас сигналит.
Жена Марина подбросила ему этот контракт вчера вечером. Восемьсот тысяч за срочную доставку простого кейса в отдалённый промысловый посёлок в Якутии. Хорошие деньги. Слишком хорошие. И это настояние на срочном вылете, несмотря на прогноз погоды. Марина слишком усердно уговаривала его, хотя сама боится летать даже в отличную погоду.
— Лёша, ну ты же боевой лётчик. В таких передрягах бывал. Неужели испугался тучек над тайгой? Ты же в Сирии летал! Зато какие деньги заработаешь на этом контракте. Сам знаешь как они нам сейчас нужны...
Что-то фальшивое звенело в голосе. Наигранное. Но деньги и правда были слишком нужны.
Предрассветный туман накрыл частный аэродром под Раменским, превратив полосу в декорацию к тревожному сну. Громов механически проверял приборы, мысли возвращались к вчерашнему разговору.
— Ноябрь-217, связь.
— Ноябрь-217, принял. Метео по маршруту нестабильное. Рекомендуем перенос вылета.
— Понял. Командир принимает решение самостоятельно. — Усмешка. Сколько раз в Сирии он взлетал в куда худших условиях.
В поле зрения появился чёрный «Гелендваген», подкативший к полосе. Из него вышел высокий мужчина в дорогом пальто — странный наряд для пяти утра на неприметном аэродроме. Представитель заказчика.
— Громов, сопроводительные документы и груз готовы. Двести перевели на ваш счет, остальные шестьсот — по прилёту.
Лёгкий кейс. Килограмм пять на вид. Что может стоить таких денег и требовать срочной доставки именно в такую погоду? Громов отогнал шальные мысли. Бывший военный лётчик не может позволить себе быть слишком щепетильным, когда на кону будущее детей.
— Папа!
Знакомый голос ударил как пощёчина. Сын Антон бежал через лётное поле в тумане — без куртки, в кроссовках на босу ногу — размахивая телефоном.
— Мне надо тебе кое-что показать! Срочно—
— Мы опаздываем по расписанию. — Заказчик заметно засуетился. — Груз должен быть доставлен строго в срок. Прошу вас немедленно вылетать.
Но что-то было в глазах сына — в этом отчаянном беге сквозь серый туман, что заставило Алексея задержаться. Громов спрыгнул с подножки, и Антон врезался в него с разбегу.
— Пап. — Дыхание сбитое, руки вцепились в куртку. — Я проверил прогноз погоды. Там буран прямо над тайгой. Прямо на твоём маршруте — нулевая видимость, ледяной шторм. — Сын сглотнул. — Мама видела сводку ещё вчера утром. Но она всё равно говорила что тебе надло лететь ради нас с Катей. Пап, не надо. Мы сами справимся!
— Антон, давай домой. — Громов сжал плечо сына крепче, чем хотел. — Мне нужно лететь, я уже подписался на эту задачу. Не волнуйся, со мной ничего не случится.
— Пап, ну пожалуйста!
— Я приземлюсь и мы поговорим вечером. Обещаю. Помогайте маме! Всё, мне пора.
Он забрался в кабину, стараясь не смотреть на сына. Тот уходил с поля медленно — оглянулся раз, потом ещё раз. Сутулые плечи подростка в сером тумане. Что-то в этой фигуре заставило Громова на секунду замереть.
Только на секунду.
— Ноябрь-217, запрашиваю разрешение на взлёт.
Через пять часов, когда самолёт Громова уже летел над густыми лесами, рация начала сыпаться. Впереди вставала стена туч — там, где предупреждал Антон. Атмосферные помехи. Ни одного ответа на позывной.
За всё время пока он находился в воздухе, в голове крутилось поведение жены.
Как Марина холодела последние полгода. Как часто шептала в телефон, уходя в другую комнату, и замолкала едва он заходил. Как странно реагировала, когда он упоминал возможность перехода в крупную авиакомпанию с повышением — не радовалась, настораживалась. Как её новый знакомый Денис «случайно» оказывался то у дома, то на парковке у супермаркета. Денис из страховой компании. Который смотрел на него с той особой вежливой скукой, с какой смотрят на временное неудобство.
А потом — то утро. «Лёша, вас же там страхуют? Не дай бог, конечно. Но всякое может случиться. На хорошую сумму, да?» Он тогда решил — забота.
Идиот! Громов со всей силы ударил кулаком по приборной панели. Как же он не сложил дважды два!
Марина никогда не понимала авиацию. Боялась летать даже в ясную погоду. Вдруг сама где-то нашла и предложила ему этот очень выгодный и странный контракт. Вдруг настаивает на нём с такой уверенностью. Чётко разложила всё по погодным условиям... Откуда уверенность?
Потому что она ждала именно этого бурана. Выбрала этот день, этот маршрут, этот рейс... Ну конечно!
Внезапно самолёт провалился в воздушную яму. Внизу — сплошной тёмный полог тайги, ни огонька, ни прогалины. Двигатель кашлянул, попав в поток ледяного шквала. Приборы заплясали — магнитная буря, точно по прогнозу, который видел его сын Антон и о котором так хотел предупредить перед самым отлётом. Громов пытался набрать высоту. Машина не слушалась.
— Ноябрь-217, аварийная ситуация! — В ответ только статика.
Последнее, что он увидел перед тем, как нос самолёта пошёл в чёрную гущу леса — лицо сына на лётном поле. Его отчаянные глаза. И холодная улыбка Марины, которой она провожала его этим утром. Улыбка человека, который знает то, чего еще не знаешь ты.
Удар. Скрежет металла. Темнота.
***
— Должны были уже сообщить. — Марина расхаживала по гостиной, коротко посматривая на телефон.
Денис Ларин — дорогой костюм, стакан виски — расположился в кресле Громова. Пил из его бокала. Подарок эскадрильи, стекло с выгравированным позывным «Гром».
— Терпение, солнышко. В такой тайге поисковики не скоро доберутся до остатков. А и доберутся — что найдут? Железо и пепел. Страховка двадцать миллионов, компенсация от авиакомпании. Всё просчитано. Дом на побережье, заживём как люди.
Марина провела пальцем по его плечу.
— Знаешь, когда он рассказывал про Сирию, я буквально считала минуты. Долг, честь, служение. В постели даже умудрялся говорить об офицерском долге. — Она засмеялась. — Оказалось — достаточно сломанного GPS-маяка и пятисот долларов механику. Вот настоящая цена его героизма.
— Что будем делать с детьми?
Марина поморщилась.
— Мальчишка всё больше на нервы действует. Одно лицо с отцом, одни слова. Запишем в суворовское, чтобы глаза не мозолил — там быстро выбьют романтику. А Катя быстро забудет папу за новый телефон и красивые вещи.
Они смеялись. Смех разносился по дому, где вчера ещё отец обнимал детей.
За закрытой дверью детской Антон и Катя не спали. Сидели на кровати в темноте, слышали всё.
— Мы должны что-то делать, — сказал Антон тихо. — Папа живой. Я знаю — живой.
— Но мама говорит, что он разбился...
— Мама врёт. — Он сжал зубы. — Ты же видишь? Она не плачет. Ни разу. Помнишь, папа давал мне карточку с телефонным номером? Сказал — если что серьёзное, звони. Дядя Серёжа, его штурман.
Катя помолчала в темноте.
— Позвонишь завтра утром?
— Какой тром? Прямо сейчас надо звонить. — Антон уже тянулся к телефону.
***
Сознание возвращалось рывками, как неисправный двигатель.
Сначала — запах. Горелая пластмасса и авиационный керосин. Потом — звук. Шипение тлеющей проводки и вой ветра по искорёженному фюзеляжу. Потом — боль. Острая, пульсирующая в правой ноге. И холод — сразу, со всех сторон, как вода.
«Оценка повреждений. Доклад.»
Голос инструктора из школы выживания прозвучал ясно — будто Громов снова на курсах.
Правая нога — кажется, перелом, закрытый, если повезло. Порез на лбу, глаза из него залиты. Рёбра болят при каждом вдохе. Левая рука двигается. Дела неважные, но кажется жить будешь, майор.
Там - бывало и хуже. Тогда выжил и сейчас смогу.
Аварийный маяк оказался неисправным. Корпус смят изнутри, явно ещё до вылета. Конечно. Здесь всё было просчитано. Она не могла оставить ему любой шанс.
Что-то холодное щёлкнуло внутри. Тот самый режим, который включался перед боевым выходом — когда эмоции уходят на потом и остаётся только задача.
Осмотр обломков в поиске полезного занял час. Аптечка. Компас. Несколько пакетов воды. НАЗ с пайком на трое суток. Охотничий нож из кармана двери — целый. Из обломков шасси и куска стропы он сделал костыли.
Выживание — это математика. Складываешь шансы, вычитаешь риски, множишь на навыки. Двигаться строго на север. Найти ручей — выведет к реке. Река — к людям. Сто шагов, привал. Ещё сто. Думай о детях. Это приказ себе.
К вечеру первого дня нашёл ручей — едва слышный под коркой льда, но живой. Это было лучшее, что он видел за сутки. Ночевал в овраге, завернувшись в парашютную ткань из НАЗа — тайга ночью замолкает, и эта мёртвая тишина давит хуже любого шума.
Второй день был тяжелее первого. Нога распухала, несмотря на обезболивающее. В голове крутилась одна и та же мысль — не злоба, не боль, а простое недоумение: как? Как вот так — человек, которому он доверял, с которым спал в одной постели, растил детей. Как вот так легко решил от него избавиться? Он не находил ответа и перестал искать. Ответ был неважен. Важно было идти дальше. С каждым часом сил становилось меньше.
На вторую ночь он понял, что не один в этой тайге!
Следы появились ещё засветло — широкие, когтистые. Медведь-шатун: зверь, который не залёг в спячку и теперь бродит по тайге злым и голодным. Самое опасное, что есть в сибирском лесу. Шатун шёл параллельным курсом, держась из виду, но близко. Умный. Ждал, когда добыча окончательно ослабнет.
— Ошибся ты, дружок, с выбором, — сказал Громов вполголоса, затачивая охотничий нож о камень.
Зверь вышел из темноты без звука — огромная тень, быстрая и тяжёлая, как доисторическое животное. Громов ушёл с линии броска, игнорируя вспышку боли в ноге, и ударил навстречу — нож вошёл в загривок. Медведь взревел, отбросил его лапой, когти прошли по плечу. Громов откатился к стволу упавшей лиственницы — спиной к дереву, нож перед собой. Зверь поднялся на дыбы. В свете луны — два тёмных глаза в тёмной морде, ярость и боль.
Они смотрели друг на друга. Три секунды. Пять.
Медведь опустился на четыре лапы. Повернулся. Ушёл в темноту. Неужели удалось отпугнуть?
Громов осмотрел плечо — когти прошли неглубоко, куртка спасла.
— Не в твоём меню я сегодня, — сказал он темноте. — Папа Громов отже не в настроении.
Ещё четыре дня пути. Ручей стал шире, превратился в речку. Нога держала, хотя каждый шаг давался дороже предыдущего. Паёк делился строго — треть в сутки, не больше. Сто шагов, привал. Думать о детях.
На следующий день пришла горячка. Лёгкая, управляемая — пока. Он использовал последние антибиотики из аптечки и продолжал идти, считая шаги вслух, потому что когда считаешь вслух — не думаешь о боли. Тайга давила со всех сторон: холод, темнота, давящая тишина, которую изредка взрывал треск промёрзшего ствола. Несколько раз он ловил себя на том, что останавливается и просто стоит, уставившись в одну точку. Тогда он говорил себе: «Антон. Катя». Вслух. И снова шёл.
На шестой день речка стала настоящей рекой. Это означало высокий шанс найти людей — где-то ниже по течению. По берегу идти было легче — открыто, твёрдая земля под ногами вместо обледенелых корней.
Вечером седьмого дня он увидел первый признак человека: примятую траву на берегу и следы нарт у кромки воды. Громов смотрел на эти следы долго. Потом улыбнулся — первый раз за неделю.
На другой день его нашли охотники-эвенки — без сознания, с горячкой под сорок. Он добрался до их стоянки и упал у крайнего чума. Ноги просто перестали держать.
***
Тем временем Антон позвонил Сергею Волкову на второй день после исчезновения отца.
Волков — бывший штурман, двадцать лет в ВКС, шесть боевых командировок — выслушал мальчика молча. Потом спросил одно:
— А что Марина? Предпринимает какие-то действия?
Долгая пауза.
— Нет. У нас сейчас живёт дядя Денис из страховой компании. Он не уходит из квартиры. Вчера ночью я слышал, как они с мамой даже смеялись.
Этого было достаточно.
Волков поехал в ведомство — официальная поисковая операция, маяк молчит, пропал боевой ветеран, орден Мужества, три командировки. Вышел через двадцать минут, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Кажется, там никто не собирался делать больше, чем положено по бумажке...
Значит помочь смогут только свои! Внизу ждали трое. Гражданская одежда, военная выправка — всё ясно без слов. Никаких вопросов, никаких обсуждений — просто четыре человека, которые знают: своих не бросают.
— Погода была нелётной за двое суток до вылета. Тут без вариантов, — Волков закурил. — Лёша это знал. Значит, летел не по своей воле, по большой нужде. И - ему не повезло. Однако он крепкий орешек, я верю, что он еще жив. Берём отпуска, летим туда в поиск сами.
Неделя отпуска за свой счёт — никто не пожаловался, никто не попросил компенсации. Просто люди в погонах, которые знают, что такое «своих не бросают» — не как лозунг, а как факт.
На шестой день поиска местный охотник-эвенк вышел им навстречу на снегоходе и жестом показал на север - там он видел как "птица упала и родила человека". Найти Алексея после этого было делом техники!
***
Белый потолок военного госпиталя. Запах хлорки и казённого постельного белья. Привычный запах — Громов приходил в себя в таких палатах уже дважды за карьеру. Первый раз после Чечни, второй после Сирии. Третий — после собственной жены.
— Везунчик сумасшедший. — Волков сидел у койки, осунувшийся, в мятой форме. — Врачи говорят: с такими травмами в первые сутки не выживают. А ты неделю шёл. Сорок километров. — Он помолчал. — Знаешь, что сказал старый эвенк, который тебя нашёл? Через переводчика. «Этот человек искал не выход из тайги. Он искал свой дом».
— Антон как? Катя? — Первое, что спросил Громов.
— Держится Антон. Сестру опекает. Ни он, ни Катя ни секунды не верили, что ты погиб. — Серёга вытащил телефон. — На, послушай лучше что твоя жена дома обсуждает без тебя.
Качество было плохое, словно записывали из-за двери. Но голоса — узнаваемые. Марина обсуждает с незнакомым мужчиной "дом на побережье". Суворовское для Антона. Страховые миллионы. Смеются. Гады!
— Антон записал сам. Поднёс телефон к щели в двери. — Волков убрал телефон. — Кстати, она уже съездила в суворовское, а в страховой чуть ли не поселилась. Ждут не дождутся официального окончания твоих поисков. Торопятся.
Тишина. Только аппаратура попискивает. За окном — заснеженные ели, серое небо, свинцовая даль. Мир, который жил как ни в чём не бывало.
— О том, что я жив знаете только вы, выходит. И когда меня выписывают?
— Врачи говорят через неделю.
— Это долго. Нужно завтра.
Серёга долго смотрел на него. Потом кивнул.
— Понял. Договоримся.
***
Ресторан был из дорогих — хрустальные люстры, крахмальные скатерти. Марина в чёрном платье; траурное отлично шло к её новой роли. Денис поднял бокал.
— Ну что же, за свободу от постылого брака!
— За свободу, — повторила она. — Знаешь, когда он рассказывал про службу, я буквально считала минуты чтобы заткнулся. Долг, честь, служение Родине, как же это всё надоело от него. Как он не понимал никогда, что там денег нет и не будет, — Она засмеялась. — Оказалось — достаточно сломанного маяка и дать денег механику перед вылетом, чтобы он нарушил работу электроники. Вот настоящая цена его героизма.
Официант появился бесшумно.
— Извините, мадам. Вам звонок от неизвестного. Говорят — срочно.
Марина вернулась через минуту. Белая как лист.
— Денис! Соседка позвонила, говорит детей забрали неизвестные. Из квартиры! Она в глазок всё видела - зашли мужики какие-то, рот им закрыли и вытолкали!
***
— Рыба клюнула. Вошла в дом, — голос Волкова в ухе был чистым, как на учениях. — Группа на позиции. Наблюдаем.
Громов стоял в темноте собственной прихожей. Нога ныла. Три дня лечения вместо двух недель — за какие-то вещи приходится платить здоровьем. Ему не привыкать.
Денис замешкался у двери, Марина торопливо зашла и потянулась к выключателю, нажала и обернулась.
Он стоял прямо перед ней. Полевая куртка без знаков различия. Лицо — будто вырублено из камня.
— Это... Невозможно. — Она выговорила это шёпотом. — Ты должен был... Тебя ведь уже нет!
— Умереть? — Он сделал шаг. Марина и Денис попятились синхронно. — Понимаю разочарование. Пока вы выбирали дом на побережье, я шёл через тайгу с переломанной ногой и думал только об одном — как вы будете смотреть на меня вот в эту минуту.
Денис рванул к выходу. Щелчок предохранителя остановил его лучше любого слова. Волков стоял в проёме — спокойно, профессионально.
— Ну-ка на колени, петушок. Руки за голову.
— Подождите! Стойте! — Денис повернулся к Громову, голос резко сменился — мягкий, почти доверительный. — Алексей, не делайте глупостей! Не совершайте непоправимого! Мы обо всём сможем договориться. Я могу пересмотреть страховку и на тот случай, что вы остались живы. Мы все хорошо заработаем!
— Заткнись. — Громов встал вплотную. — Ты выбрал не ту жену для своих махинаций. Первая ошибка. Вторая — мои дети.
Марина закрыла лицо руками.
— Лёша, я ни в чём не виновата! Это он меня уговорил, я не хотела. Это всё он! Я до последнего тебя ждала...
Трое в штатском появились из-за спины Волкова. Удостоверения — быстро, коротко.
— Марина Сергеевна, Денис Викторович. Задержаны по подозрению в покушении на убийство, мошенничестве в особо крупном размере. — Человек говорил методично, без спешки.
Наручники щёлкнули.
Громов не стал смотреть. Вышел на крыльцо.
У машины — Антон и Катя.
Катя бросилась первой — обхватила шею, зарылась лицом в куртку. Плечи затряслись.
— Знала, пап. Знала, что ты живой!
Антон стоял прямо. Держался. Только губы чуть дрожали — но держался. Расправил плечи — совсем как отец когда-то перед строем.
— Вернулся. Как обещал. А я тебе говорил не соглашаться лететь в этот рейс!
Громов обнял их обоих — крепко, как самое дорогое, что есть на свете.
***
Суд занял три месяца.
Марина и Денис получили по двенадцать лет: покушение на убийство, мошенничество в особо крупном размере. Механик, который вывел из строя маяк и электронику на самолёте, — четыре года как соучастник.
На заседаниях Громов присутствовал лишь на одном. Хватило. Смотреть на Марину больше не было ни злости, ни боли — только то же чувство, что когда видишь обгоревший остов самолёта: ну да, бывает, жизнь продолжается.
«Аэрофлот» предложил ему место командира воздушного судна на Boeing 777. Начальник лётного департамента сказал коротко: пилот, который выжил после саботажа и прошёл сорок километров по зимней тайге с переломом — именно тот, кому можно доверить жизни пассажиров.
Громов принял предложение. Не потому что нужны были деньги — хотя нужны были. А потому что небо — это единственное место, где он никогда не чувствовал себя потерянным. В воздухе не бывает предательства. Только физика, погода и твои решения.
Антон поступил в Краснодарское лётное. Катя получила вызов в юношескую сборную по баскетболу. Тренер говорил — перспектива серьёзная, есть реальные шансы.
Однажды вечером Громов сидел на кухне и пил чай. За окном шёл снег. Тихо. Никуда не надо было спешить, никто ничего не ждал, никакого груза — ни в буквальном, ни в переносном смысле.
Он думал о том, что там, в тайге, когда нога уже почти не держала и горячка начинала туманить голову, его вёл не страх смерти и не злость на Марину.
Его вели эти двое. Ради них можно пройти через любую тайгу.
***
Друзья, надоели рерайты на Дзене всякой ернуды, понравился мой авторский рассказ - поддержите подпиской, лайком и комментарием. С уважением, ко всем кому не безразлична тема!
Поддержать автора на кофе можно тут.