Представьте себе апрель 1813 года. Да, формально май по новому стилю, но давайте держаться за ощущения — в воздухе ещё сырость, поля Саксонии раскисли, дороги превратились в направление. И вот по этим дорогам катится телега, в которой, укутавшись в шинель, трясётся человек, только что проигравший войну. Точнее, формально он её выиграет через пару дней, но сути это не меняет. Человек этот — император французов Наполеон. Да, чисто технически у него пока нет империи, которую он только что угробил в России, у него нет нормальной армии, а та, что есть, категорически не умеет ходить пешком и сидеть в седле. Но он едет воевать. Потому что надо.
Слушайте, а ведь это сражение при Лютцене, оно же при Гроссгёршене, — идеальный образец того, как можно одержать тактическую победу и при этом заложить фундамент под будущий стратегический крах. Вроде бы выиграл? Выиграл. Противник отступил? Да, отошёл за реку. Саксония снова под тобой? Да, курфюрст опять целует туфлю. А внутри — пустота. Потому что победить-то победил, но с таким качеством войск, что лучше бы ты сидел в Париже и делал вид, что всё идёт по плану.
Давайте отмотаем плёнку на четыре месяца назад. Декабрь 1812 года. От Великой армии, которая перешла Неман, остались рожки да ножки. Прусский генерал Йорк, командующий вспомогательным корпусом — тем самым, который французы считали своим союзником, — подписывает с российским генералом Дибичем Таурогенскую конвенцию. Что это такое? А это чистой воды военный переворот в отдельно взятом корпусе. Йорк объявляет свои войска нейтральными. Проще говоря, он кладёт с прибором на приказы короля и перестаёт стрелять в русских. И знаете что? Его собственный монарх, Фридрих Вильгельм III, официально в бешенстве, объявляет Йорка предателем, но делает это так, будто сам боится собственной смелости. А через пару месяцев уже и вся Пруссия официально переходит на сторону России.
Как это выглядит на карте? А на карте это выглядит так: французский командующий Мюрат, этот блестящий кавалерист и зять императора, которому доверили собирать ошмётки разгромленных корпусов, просто плюёт на всё, бросает остатки армии и спешно откатывается за Вислу. Восточная Пруссия мгновенно переходит под контроль русских. Берлин занимают казачьи разъезды. Представляете себе эту картину маслом? Столица Пруссии, чёрт побери, а в королевском дворце распоряжаются люди, которые четыре месяца назад отступали к Москве.
И вот к весне 1813 года союзная русско-прусская армия, которую сначала возглавляет старый фельдмаршал Кутузов, а после его смерти — генерал Витгенштейн, контролирует изрядный кусок Германии. Слушайте, Витгенштейн — это вообще отдельный персонаж. Людвиг Адольф Петер цу Зайн-Витгенштейн, немец на русской службе, человек, которого после отступления французов из России объявили «спасителем Петербурга». Он теперь командует сборной солянкой из русских и прусских корпусов. Но командовать ему, прямо скажем, не дают. Потому что при армии болтаются два монарха — российский император Александр I и прусский король Фридрих Вильгельм, — и каждый считает своим долгом вставить свои пять копеек.
План действий, разработанный начальником главного штаба русских войск, прусским генералом Шарнхорстом, предполагал наступательную стратегию. Герхард фон Шарнхорст — это тот самый военный реформатор, который превратил прусскую армию из музейного экспоната времён Фридриха Великого в нечто боеспособное. Так вот, его идея была проста: бить Наполеона по частям, пока тот не сосредоточил все свои силы. Идея здравая. Но между военной теорией и военной практикой обычно лежит пропасть, заполненная интригами, амбициями и просто идиотскими случайностями.
А что в это время делает Наполеон? А Наполеон судорожно собирает новую армию. Слушайте, это надо уметь. Полгода назад под ним погибло полмиллиона человек. Лошадей потеряли сто семьдесят пять тысяч голов. Франция — страна, которая и до этого-то не блистала конезаводами, — осталась практически без кавалерии. Австрийцы, к которым он сунулся закупать лошадей, вежливо послали его куда подальше: у них свои виды на будущий передел Европы.
И вот Наполеон объявляет мобилизацию 1814 года досрочно, в 1813-м. Забривают фактически подростков. Этих парней называли «мари-луизы» — по имени императрицы Марии-Луизы, которая подписывала декреты о призыве в отсутствие мужа. Им по семнадцать-восемнадцать лет, они никогда не держали в руках нормального ружья, они падают в обморок на марше от истощения. Артиллерии не хватает катастрофически, потому что бронзовые стволы остались лежать в русских снегах, а новые лить — это вам не блины печь, это время и ресурсы.
И вот с этой армией, которая насчитывает тысяч сто тридцать на подходе и ещё тысяч сорок где-то болтается с вице-королём Евгением Богарне, Наполеон идёт в Саксонию. Идёт практически вслепую. Потому что, повторю ещё раз, кавалерии нет. А отсутствие кавалерии — это не просто неудобство, это ампутация органов чувств у армии начала XIX века. Нет разъездов — нет разведки. Нет разведки — нет понимания, где противник и сколько его. Наполеон ведёт корпуса поэшелонно, растянув их на шестьдесят вёрст, и понятия не имеет, что прямо перед ним сосредоточена вся армия союзников.
Девятнадцатого апреля по старому стилю, первого мая по-новому, у местечка Вайсенфельс происходит мелкая стычка передового отряда из корпуса генерала Винцингероде с французами. Стычка абсолютно проходная, никакого стратегического значения. Но именно там случайное пушечное ядро сносит голову маршалу Бессьеру. Жан-Батист Бессьер — это командующий гвардейской кавалерией, старый соратник Наполеона ещё с Итальянского похода. Человек, который должен был натаскивать этих самых сопливых рекрутов в кавалерийские атаки. И вот его нет. Просто нет. Шальное ядро — и всё, приехали. Наполеон воспринял это как дурное предзнаменование. И, как показали дальнейшие события, правильно сделал, что воспринял.
А тем временем русско-прусский штаб готовит операцию, которая по замыслу должна была стать блицкригом. Генерал-квартирмейстер Дибич предлагает атаковать французов на марше, смять их передовые корпуса и не дать им развернуться. По общему мнению, план был хорош. Но дьявол, как обычно, сидел в деталях.
Дело в том, что Витгенштейн, став главнокомандующим, тут же устроил кадровую чистку в штабе. Часть проверенных офицеров, которые работали ещё с Кутузовым, он заменил на своих людей. Люди они, может, и неплохие, но местность не знают, взаимодействие между колоннами не отлажено. Плюс к этому — классическая проблема коалиционных армий: пруссаки и русские друг друга откровенно недопонимают, приказы запаздывают, а монархи, присутствующие при армии, создают ту ещё атмосферу. Представьте себе: вы генерал, вам нужно тайно, ночью вывести войска на исходные позиции, а у вас за спиной стоят два венценосных наблюдателя, которые в любой момент могут отменить или скорректировать ваше распоряжение.
Ночной марш превратился в хаос. Колонны начали натыкаться друг на друга. Войска плутали в темноте. Первая линия, которая должна была ударить в шесть утра, выползла на позиции только к одиннадцати. Эффект внезапности был утерян начисто.
Утром второго мая французский корпус генерала Лористона завязывает перестрелку с прусским отрядом фельдмаршала Клейста, который занимает Лейпциг. Наполеон, услышав канонаду со стороны города, срывается туда с гвардией. Он думает, что основное сражение развернётся за Лейпциг. А основной удар союзников приходится совсем в другом месте.
Около полудня прусский корпус Блюхера атакует корпус маршала Нея, который прикрывал правый фланг французских колонн со стороны деревень Гроссгёршен и Штарзидель. Гебхард Леберехт фон Блюхер — это прусский фельдмаршал, старый рубака, которого солдаты прозвали «Генерал Вперёд». И вот он со своими пруссаками обрушивается на позиции французов.
Слушайте, а теперь вопрос: как вообще можно было так подставиться? Мишель Ней, герцог Эльхингенский, князь Московский, человек, который последним уходил из горящей Москвы, «храбрейший из храбрых», располагает свои пять дивизий — тридцать пять тысяч человек — в рассыпном порядке. Рассыпном! Дивизии просто стоят на бивуаках, ловят ворон и не ждут удара. Ней, конечно, не отличался глубоким стратегическим умом, но так подставиться перед превосходящим противником — это надо было умудриться.
Прусская пехота при поддержке русской кавалерии начинает последовательно выдавливать французов из деревень Гроссгёршен, Кляйнгёршен, Кайя. И вот тут начинается та ещё мясорубка. Местность пересечённая, изрытая оврагами, усеянная прудами. Каменные дома в деревнях моментально превращаются в огневые точки. Французские новобранцы, «мари-луизы», которых ещё вчера учили держать строй, сидят за этими каменными заборами и держатся. Держатся не благодаря выучке, а исключительно на отчаянии и упрямстве.
Основная тяжесть боя в первой половине дня ложится на прусскую пехоту. Русские корпуса подходят далеко за полдень. Витгенштейн, который должен управлять боем, фактически слепнет вместе со своим штабом. Местность не разведана. Из-за холмистого рельефа, волнообразной распаханной земли с командного пункта не видно, что находится за ближайшей возвышенностью. Штабные офицеры не могут толком сориентироваться. Генеральное сражение превращается в серию разрозненных стычек за отдельные деревни.
А Наполеон тем временем быстро оценил обстановку. Получив известие, что его маршала бьют в хвост и в гриву южнее Лютцена, он разворачивает свои колонны. Корпуса, которые шли к Лейпцигу, он перенаправляет к месту боя. Те, кто ближе, идут на левый фланг Нея; те, кто плетётся в хвосте, — на правый. И начинает работать французская военная машина так, как она должна работать. Несмотря на молодняк, несмотря на отсутствие кавалерии, сама организация движения масс войск у французов на голову выше, чем у союзников.
К пяти часам дня к Нею начинают подходить корпуса Мармона, Бертрана и Макдональда. Численный перевес союзников тает как снег под весенним солнцем. А к семи вечера наступает перелом.
Слушайте, семь вечера в начале мая — это ещё светло, но все уже вымотаны до предела. Прусская пехота, которая с полудня штурмовала деревни, просто валится с ног. И тут Наполеон делает свой коронный ход. Он концентрирует огонь восьмидесяти орудий против центра союзников в районе деревни Кайя. Восемьдесят стволов на узком участке фронта — это артиллерийская дубина, которая просто перепахивает всё живое. А затем в атаку идёт Старая гвардия. Да, пешком, без особой кавалерийской поддержки, но сам факт появления этих заслуженных ветеранов, которых осталось всего ничего, действует на войска гипнотически.
Союзники начинают откатываться на исходные позиции. А тут ещё выясняется, что корпус Лористона выбил-таки пруссаков Клейста из Лейпцига. И это уже не просто локальная неприятность, а прямая угроза обхода всей союзной армии с севера. Лейпциг — ключевой узел дорог, и если французы перереза́ют коммуникации, то вся армия союзников рискует остаться без снабжения и пути отхода.
И вот тут Витгенштейн идёт к монархам испрашивать разрешения на отступление. Вы понимаете всю степень абсурда ситуации? Главнокомандующий, который должен принимать решение мгновенно, вынужден идти на поклон к двум августейшим особам, которые в военном деле понимают ещё меньше, чем он в придворном этикете. Нет, они, конечно, дали разрешение. Но время-то ушло.
Отступление проходило относительно организованно. Три колонны отошли в направлении Дрездена. Артиллерия и обозы двинулись через Хемниц и Фрайберг. В арьергарде рубился корпус Милорадовича, который, к слову, в самом сражении участия не принимал. Михаил Милорадович, старый боевой генерал, герой Бородина, простоял со своими двенадцатью тысячами у Цейца весь день и всю ночь. Почему? Да потому что у Витгенштейна с Милорадовичем были натянутые отношения. Один не мог просить, другой не хотел предлагать. Двенадцать тысяч штыков просто смотрели, как в двадцати километрах от них решается судьба кампании. Это даже не преступление, это какой-то клинический идиотизм военного управления.
Теперь о потерях. С цифрами, как обычно в таких делах, полная чехарда. Михайловский-Данилевский, официальный историограф, сообщает о пятнадцати тысячах убитых у французов и о десяти тысячах убитых и раненых у союзников, из которых восемь тысяч — пруссаки, две тысячи — русские. Генерал Евгений Вюртембергский, командовавший русским 2-м пехотным корпусом, который попал под самый жёсткий замес, пишет, что только в его частях выбыло тысяча семьсот двадцать человек. А таких корпусов было несколько. Так что официальные данные по русским потерям, мягко говоря, выглядят заниженными. Английский историк Дэвид Чандлер оценивает потери Наполеона минимум в двадцать тысяч, из них двенадцать тысяч — из одного только корпуса Нея. Союзники потеряли сопоставимо, от одиннадцати с половиной до двадцати тысяч человек. Проще говоря, обе армии лишились примерно пятой части личного состава. Для Наполеона это катастрофа, потому что заменить ему этих солдат некем. Для союзников — тоже катастрофа, но у них есть стратегическая глубина и резервы, подходящие из России и Пруссии.
Среди убитых — французский дивизионный генерал Гуре. Среди раненых — тот самый прусский генерал Шарнхорст, начальник главного штаба, автор плана кампании. Он получил пулю в ногу, рана была не то чтобы смертельной, но началось заражение. Спустя месяц Шарнхорст умер в Праге, куда он поехал договариваться с австрийцами о вступлении в коалицию. Умер, фактически не доделав свою работу.
Знаете, какая реплика лучше всего описывает это сражение? Прусский генерал Гнейзенау, один из ближайших соратников Блюхера, сказал коротко и зло: «Основная идея боя была хороша, а распоряжения плохи. Союзники потеряли много времени на мелочное развёртывание войск вместо того, чтобы внезапно атаковать застигнутого врасплох неприятеля». Точнее не скажешь.
А теперь самое смешное. В России результат битвы был официально представлен как победа. Вы понимаете? Отступление, потеря территории, срыв всей наступательной стратегии — и вдруг победа. Державин пишет оду на «люценскую победу». Витгенштейн получает орден Святого Андрея Первозванного — высшую награду империи. Блюхеру вешают на грудь орден Святого Георгия 2-й степени. И ведь формально даже не придерёшься. Наполеон действительно не смог разгромить армию союзников. У него для этого просто не было инструментария — кавалерии, которая могла бы превратить организованное отступление в паническое бегство. Французские кавалеристы, точнее то, что от них осталось, могли гарцевать перед строем, но организовать полноценное преследование — увольте.
На следующий день после сражения союзники тремя колоннами начали отход за Эльбу. Прусский корпус генерала Бюлова, который в битве участия практически не принимал, направился на Мейссен прикрывать берлинское направление. И с этим отрядом произошла ещё одна комичная история. Наполеон решил, что к Берлину отошли основные силы пруссаков, и отправил за Бюловым аж три корпуса под командованием Нея — шестьдесят тысяч человек гоняться за тремя тысячами. Это всё равно что из пушки по воробьям, только патроны жалко.
Двадцать шестого апреля по старому стилю, восьмого мая по-новому, русские оставили Дрезден и переправились за Эльбу. Саксония снова легла под Наполеона. Курфюрст, который только-только начал заигрывать с союзниками, мигом переобулся в воздухе и опять стал верным вассалом французского императора. Собственно, на этом политические результаты сражения и закончились. Наполеон вернул себе кусок Германии, но ценой такого напряжения сил, что следующий удар мог стать для него роковым.
Армия союзников отошла на восточную окраину Саксонии, к городу Бауцен. Там, на удачной природной позиции, она пополнилась свежими частями, довела свою численность до девяноста шести тысяч и стала ждать нового раунда. Решение дать повторное сражение было продиктовано чисто политическими мотивами: требовалось смыть позор Лютценского отступления, показать немецким князьям, что союзники не сломлены и готовы драться дальше. Ну и заодно дать время австрийским дипломатам дозреть до мысли о вступлении в коалицию.
Знаете, что во всей этой истории самое показательное? Взаимоотношения Витгенштейна и монархов. Есть гениальная зарисовка у Михайловского-Данилевского, который служил при главном штабе. Утром, ещё до начала активных боевых действий, его посылают к Витгенштейну за распоряжениями. Он долго ищет главнокомандующего по всему полю, находит его сидящим с большим хладнокровием. Спрашивает: какие будут приказания на наступающий день? А Витгенштейн отвечает: «В армии находится император, и я ожидаю повелений его величества». В армии находится император. И никто не отдаёт приказов. Монарх думает, что командует главнокомандующий, главнокомандующий делает вид, что он просто ждёт высочайших указаний. А в это время на другом конце поля маршал Ней пытается остановить атаку прусской пехоты, используя в качестве укреплений каменные заборы и трупы своих новобранцев.
Эта двусмысленность, это отсутствие единоначалия — главная проблема коалиционных войск образца весны 1813 года. Формально командующий есть, но он не может гаркнуть так, чтобы все, включая коронованных особ, подпрыгнули и побежали исполнять. И это будет продолжаться ещё долго. Даже когда союзники начнут выигрывать, даже когда они дойдут до Парижа, этот внутренний конфликт между военной необходимостью и дипломатическим этикетом никуда не денется.
Но если посмотреть на Лютцен с точки зрения Наполеона, становится ещё интереснее. Человек выиграл поле боя. Человек диктует противнику направление отступления. Человек снова коронует своего саксонского сателлита. Всё вроде бы прекрасно. Но внутри он уже понимает, что эта война проиграна. Потому что у него есть полководческий гений, есть маневр, есть гвардия, но нет главного ресурса — времени. Каждый его солдат, убитый при Гроссгёршене, — это двадцать-тридцать потенциальных солдат, которые могли бы встать под ружьё через год, через два. А союзники могут проиграть Лютцен, могут проиграть Бауцен, могут проиграть ещё пару сражений — и у них всё равно останутся русские резервы, прусский ландвер, австрийские дивизии, шведские волонтёры.
Сражение при Лютцене — это момент, когда военная удача в последний раз улыбнулась Наполеону широкой, почти издевательской улыбкой. Она как будто говорила: на, возьми тактический успех, насладись им, но знай — стратегически ты уже покойник. Просто ещё не понял этого. Ты можешь перебросить гвардию на левый фланг, ты можешь сконцентрировать восемьдесят стволов против центра, ты можешь заставить Витгенштейна испрашивать царского соизволения на отступление. Но ты не можешь сделать так, чтобы твои семнадцатилетние рекруты превратились в ветеранов Аустерлица. И ты не можешь отрастить своей армии кавалерию, которую ты оставил в русских снегах.
А знаете, что самое горькое для Наполеона? Через полторы недели после Лютцена, двадцать первого мая по новому стилю, союзники снова дадут ему сражение при Бауцене. И он снова его формально выиграет. И снова противник отступит. И снова не будет разгрома и преследования. Это замкнутый круг, из которого нет выхода, если у тебя кончились ресурсы для последнего, решающего удара.
И вот, кстати, ещё одна деталь. После войны, уже в период Реставрации Бурбонов, многие французские мемуаристы будут вспоминать Лютцен как пример «доблести юных рекрутов». Мол, вот они, семнадцатилетние патриоты, умирали за императора, стоя насмерть в каменных сараях Гроссгёршена. Это правда, они умирали. Но зачем они умирали? Чтобы саксонский курфюрст ещё на полгода сохранил свой трон, который он потом всё равно потеряет? Чтобы Наполеон ещё на полгода остался императором, а потом проиграл решающую битву при Лейпциге — в том же самом регионе, только осенью?
Лютцен — это такая война в вакууме. Идеальная тактическая схема, блестящий для французов разворот армии на сто восемьдесят градусов, оперативная внезапность, которую сначала проспал Ней, а потом — союзники. Но за этим тактическим совершенством скрывается полная стратегическая импотенция. Победитель получает поле боя, заваленное своими же трупами, и вынужден хоронить их, делая вид, что всё идёт по плану.
А проигравший Витгенштейн, этот нерешительный немец на русской службе, получает высший орден империи. И, наверное, сидит и думает: слушайте, меня же вообще не должны были назначать главнокомандующим, я же этого не хотел, меня подставили, мне не дали командовать, но орден дали. Как это работает? А работает это по логике политической пропаганды. Армия отошла, но не разгромлена — значит, не проиграли. Значит, можем праздновать. А то, что Саксонию подарили Бонапарту, Шарнхорст умер от раны, а кампания пошла по сценарию затяжной позиционной войны, — этого никто не заметит, если сравнить с главным итогом: Наполеон не раздавил нас, как бывало раньше. Он больше не может раздавить. И это, пожалуй, единственный реальный итог сражения при Лютцене.
И вот что ещё любопытно. Когда союзники отошли за Эльбу и закрепились на позициях при Бауцене, они уже знали, что австрийцы близки к тому, чтобы примкнуть к коалиции. И каждый такой тактический проигрыш, как Лютцен, приближал стратегическую победу. Потому что австрийский канцлер Меттерних смотрел на эти сражения и думал: ага, Наполеон ещё кусается, но у него уже нет клыков. Он может драться, но не может добивать. Если мы вступим в войну сейчас, он истечёт кровью за одну кампанию. И где-то в венских кабинетах решение уже зрело. А на полях Саксонии под тёплым майским солнцем просто разыгрывалась очередная шахматная партия, где фигурами были не деревянные куклы, а живые люди, которым вскрывали животы штыками и сносили головы ядрами. И все понимали, что это надолго.
Пруссаки, которые понесли главные потери при Гроссгёршене, вынесли из этого сражения одну важную вещь: национальное единство. Да, они потеряли восемь тысяч человек, да, Шарнхорст умер, но именно здесь, под жёстким огнём французской гвардии, родилась та прусская армия, которая через несколько лет войдёт в Париж. Потому что ничто так не сплачивает нацию, как общая могила и общий враг, который вроде бы тебя победил, но не сломал.
Так что Лютцен — это не просто битва. Это момент истины, после которого всем участникам стало окончательно ясно: Шестая коалиция — это надолго, Наполеон уже не тот, а русские и пруссаки таки научились отступать не разбегаясь. Первое генеральное сражение кампании закончилось. Впереди было ещё два года войны, и каждый следующий раунд будет всё тяжелее для того, кто сегодня праздновал победу.