У самой завалинки дрогнула трава. Бабочка, жёлтая, с тёмной кромкой, села на лопух и тут же сорвалась дальше — не по прямой, а рывками, будто пробуя воздух на вкус. Здесь версия только намечается, без тяжёлых выводов: слово «Колобок» привычно связывают с круглым хлебцем, и это верно для русского уха. Но рядом, в тюркских языках, живёт другое звучание — «келебек, күбәләк», бабочка. Не доказательство. Зато любопытная складка смысла. Вспомнить финал: герой садится лисе на нос. Для горячего хлебца жест странный; для бабочки — почти бытовой. И тогда побег с окна уже не каприз печёного теста, а след старого, странствующего мотива, который по дороге к русской сказке оброс мукой, печью и крестьянской нуждой.
У татар и у других тюркских народов хватает историй, где маленькое существо спасается песней, хвастает своей неуловимостью, а гибнет не от клыков, а от точного, почти домашнего обмана. Не копия — этого как раз нет. Зато есть семейное сходство: один и тот же каркас под разной обшивкой.