На кухонном столе у матери лежали две прозрачные папки. В одной торчали квитанции за свет и газ, а в другой я сразу узнала копии Полининых документов: аттестат, разворот паспорта, справку о волонтерских часах и лист с результатами олимпиад. Я ещё куртку не успела снять, а внутри уже все оборвалось, потому что эти бумаги я неделю назад сама складывала по порядку и точно помнила, что оставила у матери только на вечер, когда у нас дома сломался принтер.
– Аттестат моей дочери использовали для поступления твоего сводного брата? – спросила я так тихо, что собственный голос показался чужим. – Света, ты сейчас скажешь мне правду или я сама пойму по тому бардаку, который тут навален?
Света стояла у буфета, в светлом свитере и с тем самым бегущим взглядом, который у неё появлялся ещё в детстве, когда она врала матери про дневник. Она резко выдвинула нижний ящик комода, перевернула его прямо на стол и высыпала рядом с папками какие-то ручки, чеки, старую зарядку, связку ключей, флешку с наклейкой "Поля" и серый конверт из копировального центра.
– Смотри, раз такая умная, – сказала она и нервно усмехнулась. – Мне нечего прятать. Ну взяла я копии, и что? Это копии, не оригиналы. Твоя Полина без них не пропадет.
У меня так сильно застучало в висках, что я сперва не нашла слов. Я вытянула из конверта распечатку анкеты на имя Ильи Борисова, сына Бориса, маминого мужа, и увидела внизу карандашную пометку: "срочно заменить оценки, приложить достижения, проверить номер аттестата".
– Ты совсем с ума сошла? – я ткнула пальцем в бумагу. – Здесь даже фамилия его. Ты это как собиралась объяснять?
В этот момент из комнаты вышла мама, Тамара. На ней был халат с вытертыми локтями, но волосы она, как всегда, успела уложить, будто готовилась не к семейному скандалу, а к приему гостей.
– Оксана, не ори с порога, – сказала она устало, но в голосе уже звякнул металл. – Никто у твоей девочки ничего не крал. Нужен был образец. Света только хотела посмотреть, как оформлены бумаги.
Я подняла флешку, сжала её так, что пластик хрустнул в пальцах, и вдруг очень ясно поняла: это давно уже не про "образец". Люди, которые собирают в одну папку чужой аттестат, чужой паспортный разворот и чужие грамоты, не смотрят оформление. Они готовят подмену.
Полина училась весь выпускной год так, будто от каждой контрольной зависел воздух в доме. Она по вечерам приходила с репетиторских, грела вчерашний суп, переписывала конспекты, потом шла выгуливать собаку соседки за двести рублей, чтобы скопить на курсы первой помощи при медицинском колледже.
Эти бумаги пахли не канцелярией. Они пахли её недосыпом, валерьянкой перед химией, дешевым кофе в термокружке и тем вечером, когда она сидела в коридоре больницы с волонтерской повязкой и уговаривала старика не срывать капельницу.
– Ты влезла в жизнь моего ребенка своими руками, – сказала я. – И не смей мне сейчас рассказывать, что это пустяк.
Света дернула плечом и опустилась на табуретку. Я видела, как у неё дрожат пальцы, но жалости во мне не шевельнулось, потому что рядом с её локтем лежала Полинина справка с печатью школы, а поверх нее катался мамин нитковдеватель, как будто всё это было обычной кухонной мелочью.
– Мама обещала оформить на меня свою долю в бабушкиной двушке, если Илья поступит, – выпалила Света и сразу опустила глаза. – Сказала, сейчас это самое главное. Сказала, я и так столько лет для семьи все тяну, что пора и мне что-то получить.
Я повернулась к матери так резко, что стул скрипнул по плитке. Тамара не отвела взгляд, только плотнее запахнула халат на груди и поджала губы, будто не она толкнула взрослых людей на грязную сделку против собственной внучки.
– Это правда? – спросила я.
– Я обещала помочь Свете, если она поможет мне с Ильёй, – ответила мама. – У мальчишки тяжелая история, ему надо устроиться. У Полины и так все получится. А здесь судьба человека.
Мне захотелось смеяться, но вышло только короткое, рваное дыхание. Полина, значит, была не человеком, а запасом удачи, из которого можно зачерпнуть, если дома прижало.
– Судьба человека? – переспросила я. – Ты сейчас мою дочь назвала запасной канистрой с бензином? Подлили в своего любимца и поехали дальше?
– Не передергивай, – поморщилась мама. – Илье не хватает баллов. Мы думали сделать ему нормальный аттестат по образцу. Там всё равно никто не проверяет каждую запятую на первом этапе.
Вот тут внутри меня стало по-настоящему холодно. Не "думали", не "переживали", не "искали выход". Они уже знали, как это делается, и спокойно обсуждали, где именно на первом этапе можно сунуть фальшивку.
– Кто "мы"? – спросила я. – Ты, Света и кто ещё? Человек из копировального центра? Кто-то в приемной комиссии?
Света вскинула голову, и впервые за весь разговор в ней прорезалась не виноватость, а раздражение. Её это злило, потому что я не соглашалась быть удобной.
– Да ничего ещё не подали, – сказала она. – Я только отправила файлы женщине, которая помогает собрать пакет. Она сказала, что нужен хороший исходник. Я хотела потом вернуть все как было.
– Вернуть как было? – я даже не сразу поняла, что кричу. – Ты серьезно думаешь, что можно залезть в чужие данные, перешить оценки в аттестате и потом сказать "ой, ничего страшного"?
Мама сделала шаг ко мне. От неё пахло аптечной мазью и крепким черным чаем.
– Не заводись. Свете сейчас и без тебя тяжело. Ипотека, долги, эта её работа без конца дергает. Я пообещала ей долю, потому что больше помочь нечем. А Илья, если не поступит, в армию уйдет. Борис его потом сожрет.
Я слышала эти слова и понимала, что мать для себя уже все решила. Полина у неё была "девочка, у которой получится", а значит, ею можно было расплатиться за страхи, за долги Светы, за Ильины хвосты, за мамину старость и за её вечную привычку покупать лояльность обещаниями.
Я собрала со стола все бумаги, флешку и серый конверт. Света дернулась, будто хотела выхватить, но я так на нее посмотрела, что она только втянула голову в плечи.
– Сейчас я забираю это домой, – сказала я. – Потом мы разговариваем по-другому. И если хоть одна Полинина бумага уже ушла дальше, я пойду в полицию.
– Ты мать свою посадить хочешь? – крикнула мама.
– Я хочу, чтобы мою дочь оставили в покое, – ответила я. – А про остальное ты должна была думать раньше.
Домой я ехала на ватных ногах, хотя сидела в автобусе. За окном тянулись серые пятиэтажки, автомойка у станции, палатка с фруктами, апрельская каша под колесами, а я всё смотрела на прозрачную папку у себя на коленях и понимала, что никакой бумаги в мире не бывает такой холодной, как чужое предательство.
Полина была дома, в старой серой толстовке, с пучком на голове и маркером за ухом. Она стояла у плиты, мешала макароны и рассказывала мне с порога, что учительница биологии наконец поставила ей автомат за практику, а потом увидела мое лицо и замолчала.
– Что случилось? – спросила она сразу.
Я не хотела говорить вот так, стоя в прихожей между куртками и пакетом картошки, но и тянуть не могла. Я положила папку на кухонный стол, рядом с кастрюлей, и аккуратно выложила документы, словно на осмотр.
– Полин, твои бумаги взяли без спроса, – сказала я. – Света с бабушкой собирали пакет для Ильи. Похоже, хотели сделать подделку по твоим документам.
Полина сперва не поняла. Она машинально выключила конфорку, вытерла руки о полотенце и наклонилась к столу.
– Подделку? – переспросила она. – В смысле, моими оценками? Моим аттестатом?
– Похоже, да.
Она долго смотрела на листы, потом взяла свой аттестат в копии двумя пальцами, как грязную тряпку. На её лице не было слез, только такая растерянность, от которой мне стало хуже, чем от любого крика.
– Это же мой год, – сказала она тихо. – Мои ночи. Мои олимпиады. Они вообще понимают, что это не просто бумажки?
Я молча кивнула и подключила флешку к ноутбуку. Внутри было четыре папки: "Поля исходники", "Илья финал", "достижения" и "отправить". Когда я открыла вторую, у меня так свело спину, будто кто-то ударил.
Там лежал файл с аттестатом, где имя Ильи уже стояло поверх Полининых оценок. Криво, местами заметно, но достаточно, чтобы понять: дело зашло дальше разговоров. В отдельной папке лежали её грамоты за волонтерство, значок ГТО, сертификат с курсов первой помощи и скан паспорта.
Полина отпрянула от экрана.
– Мам, они же всё реально делали, – сказала она. – Не просто болтали. Они уже меня разобрали по кускам.
Я села рядом и обняла её за плечи. Она сначала держалась, а потом вдруг уткнулась мне в шею и разом вся обмякла, как будто только сейчас ей дошло, что в её ящик с тетрадями и планами залезли самые близкие.
– Я к бабушке больше не пойду, – прошептала она. – Никогда. Слышишь? Никогда.
Ночью я почти не спала. Сначала перечитала все файлы, потом написала себе на листке список: школа, приемная комиссия медицинского колледжа, полиция, новый пароль от почты, проверить, что ничего не отправляли с Полининого телефона, забрать оригиналы из сейфа у меня на работе, если дома станет неспокойно.
Под утро я нашла в одном из файлов заметку от Светы. Там было написано: "номер сверить через школу, волонтерство оставить, фамилию в достижениях убрать". После этого во мне исчезли последние сомнения, что я, может быть, преувеличиваю.
Утром мы пошли в школу вместе. Полина бледно накрасила губы гигиенической помадой, надела темную куртку и всю дорогу молчала, только крепко сжимала ремень рюкзака.
Замдиректора, Марина Сергеевна, приняла нас сразу, когда услышала, о чем речь. Она была женщиной строгой, но нормальной, без пустых охов, и именно за это я ей тогда была благодарна сильнее, чем за чай в бумажном стаканчике.
– Вчера действительно звонили, спрашивали, можем ли мы подтвердить номер аттестата и волонтерские часы, – сказала она, просмотрев копии на экране. – Я ответила, что такую информацию по телефону не даем. Вам надо написать заявление о возможном неправомерном использовании персональных данных. И я со своей стороны сделаю служебную записку.
Полина сидела напротив, выпрямив спину, и я видела, как у нее ходит челюсть. Она взрослая девочка, но в тот момент мне остро хотелось задвинуть её за себя, как маленькую, и всё решить одной.
– Можно сделать отметку, что любой запрос по моим документам только через меня и маму? – спросила она.
– Сделаем, – кивнула Марина Сергеевна. – И в колледж, куда ты собираешься, тоже сходите сами. Лучше предупредить заранее, чем потом разгребать.
После школы я позвонила Свете. Она взяла трубку не сразу, а когда взяла, заговорила таким голосом, будто мы с ней обсуждали не попытку подделки документов, а неудачную семейную покупку.
– Оксана, давай без истерики, – начала она. – Я всё сейчас удалю, и на этом закончим.
– Ты уже не одна этим распоряжаешься, – сказала я. – Где ещё файлы? Кому ты отправила?
В трубке повисла пауза. Потом Света тяжело выдохнула.
– Одной женщине, Веронике. Она помогает собирать пакеты для поступления. Сказала, что знает, как сделать красиво. Но она ничего не подаст без денег, а я ещё не платила.
– Адрес, телефон и все переписки мне сейчас.
– Ты меня добить хочешь? У меня и так банк на шее висит. Мама пообещала, что отдаст мне долю в бабушкиной квартире, я на неё уже рассчитывала. Ты не понимаешь, что это мой единственный шанс закрыть хвосты.
Меня передернуло не от слов про долги. От того, как буднично она поставила на одну полку свою ипотеку и Полинин аттестат.
– Шанс закрыть хвосты не дает тебе права лезть в чужую жизнь, – сказала я. – И запомни, Света, сейчас речь уже не про вашу квартиру. Сейчас речь про то, что ты полезла в бумаги несовершеннолетней девочки и почти слепила из неё набор деталей для чужого мальчика.
Она вдруг заплакала, зло, с захлебом, и я поняла, что Света совсем загнана. Но это знание ничего не меняло.
– Я для кого всё это делала? – выкрикнула она. – Для семьи. Для мамы. Для себя, да. Потому что я устала жить в кредит и просить отсрочку. Мама сказала, если Илья поступит, она сразу к нотариусу пойдет.
– Тогда езжай с ней к нотариусу без моей дочери, – ответила я и сбросила звонок.
К вечеру мне написал Борис, мамин муж. Обычно он со мной почти не общался, ограничивался кивком в коридоре и вопросом, как здоровье Полины, когда мы пересекались на семейных посиделках. В сообщении было коротко: "Мне сказали, ты ищешь, кто делал бумаги. Приезжай. Илья дома. Я тоже."
Я поехала одна, но Полина так смотрела на меня в дверях, что уже в лифте я вернулась. Ей было важно увидеть своими глазами, что ее судьбу перестанут тягать по чужим рукам.
У матери в квартире было непривычно тихо. Света сидела на кухне красная, опухшая, с кружкой остывшего чая. Тамара стояла у окна. Борис, высокий, сутулый, в рабочей куртке, курил на лестничной площадке и вошел следом за нами, когда услышал шаги.
Илья сидел в комнате на краю дивана и теребил шнурок на толстовке. Он был совсем не похож на хитрого хищника, которого я уже успела нарисовать себе в голове. Обычный растерянный парень с прыщами на подбородке и уставшими глазами.
– Я видел файл вчера, – сказал он, не поднимая взгляда. – Но я думал, это образец. Честно. Потом понял, что там мои данные вставлены. Я сказал Свете, что не хочу так. Она сказала, уже поздно отыгрывать назад, раз мама всем всё пообещала.
Тамара резко обернулась.
– Не надо из себя чистенького строить. Ты прекрасно знал, что без нормального аттестата никуда не пролезешь.
Борис захлопнул дверь комнаты так, что стекло в серванте звякнуло.
– Хватит, – сказал он глухо. – Я думал, ты ему репетитора ищешь, а ты, оказывается, подделку затеяла. Ты вообще понимаешь, чем это пахнет?
– А чем пахнет то, что твой сын второй год болтается между "не хочу" и "не могу"? – взорвалась мама. – Я хотя бы что-то делаю. Ты только руками разводишь.
Илья поднял голову, и меня поразило, как быстро мальчишеское лицо у него стало жестким.
– Я не болтаюсь, – сказал он. – Я тебе говорил, что хочу в кулинарный колледж. Я в кафе на кухне полгода подрабатывал и мне нормально. Это ты решила, что мне нужен "приличный" колледж, где можно потом людям врать, что я почти юрист или почти экономист.
Света всхлипнула и закрыла лицо ладонями. Полина стояла рядом со мной, белая как бумага, и молчала. Я чувствовала, как у неё дрожит локоть.
– Снимите уже мою дочь со своего семейного креста, – сказала я. – Вам всем очень удобно было решать судьбу Ильи за счет ее документов. Один молчал, вторая перекладывала свои долги, третья торговала квартирой. А спросить саму Полину никто не догадался.
Полина вдруг шагнула вперед.
– Бабушка, вы хотя бы понимаете, как это выглядит? – спросила она. – Я теперь с любым своим документом буду думать, что его кто-то еще держал в руках и примерял на другого. Это мерзко.
Тамара побледнела. Наверное, именно от Полининого голоса, а не от моего, до нее впервые дошло, что перед ней не набор оценок и не "девочка, у которой все получится", а живой человек, которого они унизили.
Но сдавать назад мама не умела никогда. Она выпрямилась и сказала то, после чего я окончательно перестала надеяться на мирный разговор.
– Мерзко, Полина, когда в семье каждый сам за себя. Я хотела как лучше. Илье нужна была помощь. Тебе жалко, что ли, если бы с твоих пятерок кому-то была польза?
Я не помню, как оказалась между ней и дочерью. Помню только, что у меня заломило горло, а голос стал ровный, почти бесцветный.
– Это всё, – сказала я. – Света, сейчас при мне пересылаешь мне все переписки с этой Вероникой. Борис, ты подтверждаешь, что Илья в этой схеме больше не участвует. Мама, ты после этого не звонишь Полине и не пытаешься давить на жалость. А дальше я все равно иду в полицию и в приемную комиссию.
– Ты же нас закопаешь, – прошептала Света.
– Вы сами взяли лопату, – ответила я.
Переписки Света переслала при мне. Вероника оказалась какой-то шустрой теткой из соседнего района, которая за деньги "собирала пакеты" и обещала "решить с красивым аттестатом". В голосовых она спокойно объясняла, какие файлы нужно подправить и где лучше стереть следы.
Я записала ее номер и на следующий день вместе с Борисом поехала в отдел полиции. Он ехал мрачный, огромный, молчаливый, и впервые за много лет мне было спокойно рядом с мужчиной из нашей разболтанной родни. Не потому, что он что-то говорил, а потому, что не прятался.
Дежурный принял заявление без лишней лирики. Мы показали флешку, распечатки, переписки и тот самый файл с Ильиным именем поверх Полининых оценок. Я расписалась там, где показали, получила талон и вдруг почувствовала не облегчение, а простую, усталую ясность: обратной дороги у этой истории больше нет.
Из полиции мы поехали в медицинский колледж, куда собиралась Полина. В приемной комиссии молодая сотрудница долго смотрела на наши бумаги, потом подняла глаза и сказала, что хорошо, что мы пришли заранее.
– У нас все равно потом сверка с оригиналами, – сказала она. – Но если кто-то попытается подать промежуточно измененные сканы, отметка пригодится. Мы добавим комментарий в карточку абитуриента и будем внимательнее.
Полина стояла рядом и впервые за эти двое суток чуть-чуть выдохнула. Не улыбнулась, ничего такого. Просто расправила плечи, и я поняла, что ей сейчас важнее всего было услышать: ее труд никто не украдет тихо и без следа.
Когда мы вышли из колледжа, у крыльца пахло мокрым асфальтом и булочками из киоска. Полина спросила, можно ли ей зайти в аптеку за пластырями для волонтерского склада, и от этой бытовой фразы у меня внутри что-то встало на место: жизнь не кончилась, хоть нас и пытались прижать к стене.
Света пришла через три дня. Без звонка, поздно вечером, с пакетом документов и с лицом человека, который за одну неделю постарел сильнее, чем за последние пять лет.
Я не пустила ее дальше прихожей. Она и не просилась. Стояла на коврике, крутила в руках ключи и смотрела мимо меня на полку с Полиниными кроссовками.
– Веронику вызвали на объяснение, – сказала она. – Мама со мной не разговаривает. Сказала, я всё испортила и у меня опять руки не из того места. Знаешь, я ведь правда думала, что как-нибудь выкручусь, а потом всё уляжется.
– Вот в этом и ужас, – сказала я. – Ты думала не о Полине. Ты думала, как перекантоваться до следующего платежа. А моя дочь для тебя была просто чьим-то готовым файлом.
Света зажмурилась и кивнула. На секунду мне даже показалось, что она сейчас сядет прямо в обувь, так ее качнуло.
– Я не прошу простить, – сказала она. – Просто знай, я сама себя теперь видеть не могу. Когда Полина тогда сказала про свой год, у меня внутри как ножом. Я ведь помню, как она маленькая сидела у меня на коленях и зубрила таблицу умножения. А потом я влезла в ее папку, как в чужую сумку в раздевалке.
Мне нечего было ей дать. Ни утешения, ни красивых слов. Я взяла пакет с возвращенными бумагами и сказала только, чтобы она больше никогда без приглашения к нам не приходила.
Мама, конечно, не выдержала молчания и позвонила сама. Через неделю, в воскресенье, в тот час, когда мы с Полиной обычно жарили сырники. Я долго смотрела на экран, потом все-таки ответила, потому что устала бояться следующего звонка.
– Ну и довольна? – спросила Тамара без приветствия. – Светка на таблетках. Борис съехал с Ильёй к своей сестре. Ты семью развалила.
Я поставила сковородку на маленький огонь и открыла окно. Во дворе дети гоняли мяч между припаркованных машин.
– Семью развалили не я и не Полина, – сказала я. – Семью разваливает человек, который решил, что внучка обязана расплатиться за чужую лень и чужие долги.
В трубке стало тихо. Потом мама заговорила уже другим голосом, старым, сбитым, каким-то растерянным.
– Я боялась остаться одна, – сказала она. – Думала, если помогу Илье, Борис ко мне привяжется крепче. Если Свете дам надежду на квартиру, она меня не бросит. А ты всегда была крепкая, я привыкла, что ты справишься.
Вот это было, пожалуй, самое больное признание. Не подделка, не флешка, не серый конверт. А то, что мать так давно назначила меня взрослой за всех, что перестала замечать, где у меня кожа, а где уже живая рана.
– Я справлюсь, – сказала я. – Но не за ваш счет и не ценой дочери. И пока ты это не поймешь, нам говорить не о чем.
Лето тянулось тяжело. Полина сдала экзамены, подала документы, ездила волонтерить в районную больницу и старалась не показывать, как ее триггерит любой звонок с незнакомого номера. Я перевезла все оригиналы в металлический шкаф на работе, хотя смешно было думать, что мне приходится прятать бумаги от собственной родни.
Иногда по вечерам она всё же срывалась. Не в слезы, нет. Просто вдруг спрашивала из комнаты, не заходила ли к нам бабушка, не звонила ли Света, не могла ли школа кому-то еще выдать копии. И каждый раз я видела, что предательство не кончается в день скандала. Оно потом долго живет в привычках.
В июле написал Илья. Не мне, а Полине. Коротко: "Я поступил в кулинарный. Сам. Без фокусов. Извини". Полина показала мне сообщение, подумала и ответила только: "Хорошо, что сам".
Это был, наверное, самый честный исход для него. Он выбрал кухню, а не чужую жизнь. Борис потом через общих знакомых передал, что работает теперь на доставке, помогает сыну с общежитием и с Тамарой живет отдельно.
Мама не появлялась. Один раз прислала пакет яблок через соседку и записку без обращения: "Если нужно будет выписка для колледжа, у меня есть знакомая". Я записку порвала сразу, а яблоки отдала дворнику.
В конце августа мы поехали с Полиной за приказом о зачислении. Утро было душное, электричка битком, у меня в сумке болталась бутылка воды и папка с оригиналами, которые я теперь почти не выпускала из рук, будто там лежали не документы, а чьи-то внутренности.
У колледжа толпились родители, девчонки с косами, мальчишки в белых футболках, кто-то смеялся, кто-то звонил домой с дрожащим голосом. Полина сначала сделала вид, что ей всё равно, а потом я заметила, как она тайком вытирает ладони о джинсы.
Списки вывесили с опозданием. Все придвинулись ближе, кто-то потянулся через чужие плечи. Я сама не сразу увидела ее фамилию, а когда увидела, просто уставилась в строку, будто не умела читать.
– Мам, – сказала Полина тихо. – Вот. Смотри. Я прошла.
Она не закричала, не запрыгала, ничего такого. Просто повернулась ко мне, и в глазах у нее было такое облегчение, что я наконец позволила себе вдохнуть по-настоящему.
– Ты и должна была пройти, – сказала я. – Это твое место.
Полина кивнула, а потом вдруг уткнулась мне лбом в плечо, как в детстве, когда разбивала коленку.
– Спасибо, что ты тогда не смолчала, – прошептала она. – Я теперь хотя бы знаю, что меня дома никто не отдаст на запчасти.
От этих слов у меня защипало в носу сильнее, чем от самого приказа. Потому что в них было всё, ради чего я тогда схватила ту флешку и пошла до конца.
Мы вышли из колледжа и сели на лавку у клумбы. Купили в автомате два бумажных стаканчика кофе, съели один пирожок на двоих и долго молчали, не потому что говорить было нечего, а потому что впервые за много месяцев тишина не давила.
Телефон у меня в сумке завибрировал. На экране высветилось "мама". Я посмотрела, выключила звук и убрала обратно.
Полина ничего не спросила. Она только забрала у меня папку с документами, положила себе на колени и сказала:
– Поехали домой. Я сама ее понесу.
И в этот простой момент я вдруг поняла, что все самое важное уже случилось. Не приказ на стенде, не скандал на маминой кухне, не заявление в полиции. Самое важное было в том, что моя дочь снова держала в руках свою жизнь и больше никому не собиралась отдавать ее даже на минуту.
ОТ АВТОРА
Мне всегда больно писать истории, в которых предательство приходит не с улицы, а из родного дома, из ящика с бумагами, из привычного "мы же семья". В таких историях страшнее всего не сама подлость, а то, как легко кто-то решает, что чужой труд можно пустить на свои нужды.
Если вам понравилась история, поддержите публикацию лайком 👍 – это очень важно для автора и помогает историям находить своих читателей ❤️
Если вам близки такие честные семейные сюжеты, подпишитесь на канал и оставайтесь рядом 📢
Я публикую много и каждый день – подписывайтесь, всегда будет что почитать.
И если захочется прочитать еще истории, где семейные узлы затягиваются слишком туго, загляните в рубрику "Трудные родственники", там собраны рассказы, после которых долго не отпускает.