Начало
Мар все чаще ловил себя на странной мысли, что эта мирная жизнь ему навязывалась, словно трава сквозь камни на мостовой, лезла во все щели.
Мар просыпался рано, почти всегда раньше остальных, и лежал, глядя в светлеющий потолок, пока дом ещё дышал сонно и тихо, пока в печи не трещали дрова, пока Ларик не начинал громыхать чем-нибудь на кухне так, будто собирался разбудить не только наставника, но и весь лес вокруг. Именно эти минуты тишины были для Мара самыми терпимыми в этом доме. В них он мог напомнить себе, ради чего затеял эту игру в нормальность.
Можно было спокойно лежать, слушать, как за окном ветер шевелит листву, как по крыше тихо стучит утренний дождь или как, наоборот, солнце сразу нагло лезет во все щели, освещая мир.
Думать Мару приходилось много.
Расследование никуда не исчезло, не стало менее важным и не забылось. То, что он оказался прикован к чужой кровати, к чужому дому и распорядку, отнюдь не умаляло важности его цели. О, Мар ничего не забыл и не собирался позволить повседневности простой жизни замутить его разум. Письма, логические цепочки мыслей, что он выстроил в голове, знания, полученные из чужих строк… Размышления ворочались в голове вязко, тяжело, точно болото. Ему все время казалось, что он зря сидит на месте, что он упускает время, что люди, которых он должен прикончить своими собственными руками в этот момент жрут, спят и развлекаются не испытывая ни капли угрызений совести!
Мар дернулся, впиваясь пальцами в собственную рану на ноге. Боль позволила приглушить ярость, слегка утишить ее, вновь засыпая крошевом души, чтобы та тлела, не разгораясь в беспощадный пожар.
Месть. Он отомстит…
Эта мысль, холодная и удобная, позволила Мару выровнять дыхание. А то сейчас с утра как придет этот слишком умный лекарь со своими вонючими настоями — серьезно, Мара от них уже тошнило! — и начнет смотреть так, будто он видит его насквозь!
Удивительно не комфортное чувство. Мар не любил быть голым и грязным. И если тело он мог прикрыть от чужих глаз, то с душой было сложнее. Хотя что там осталось от души то?
В любом случае, лишь мысль, что лекарь что-то скрывает, позволяла ему держать себя в руках хотя бы относительно. А лекарь точно что-то скрывал. Мар наблюдал за ним, подмечал детали и то, как Фил в свою очередь наблюдает за ним. Казалось, что они оба играют в игру, кто кого раскроет первым.
Фил не болтал попусту, что частенько водилось за Лариком и другими местными жителями. Совсем немного, почти неотличимо, но мужчина говорил по-другому. Фил хорошо знал травы. И не просто в духе «это от живота, а это от кашля». Он знал сочетания, побочные эффекты, сроки, когда растение лучше срезать, а когда оставить в земле ещё на пару дней, чтобы сок набрал нужную горечь. У него были хорошие инструменты. Не роскошные, не показные, но выверенные, дорогие, сделанные на заказ или по крайней мере выбранные человеком, который понимал, что именно ему нужно.
А еще Фил умел резать. Почти как Мар, просто с удивительной точностью. Но если Призрак изучал тело человека — он старался не вспоминать “на ком” он это изучал, — для того чтобы знать, как убивать, то лекарь спасал.
Мар увидел это лишь раз за все те дни, что провалялся едва вставая. К Филу привезли пациента. Мар тихо затаился в комнатушке и слушал как громко лекарь командует. То ли в полях мужик по себе косой попал, то ли в кузне — Мар не мог выйти и проверить, — но суть оставалась одна, человек порезал себе пальцы на руке, да так, что до кости.
Пока мужик стонал от боли, Фил, судя по звуку и аханьями, да причитаниям сопровождающих несчастного, ловко отрезал ножом лишнюю кожу, удалил грязное мясо и полил рану — ох как орал мужик, любо-дорого слушать! — травяным настоем на спирту. А потом Фил дал больному что-то хлебнуть и тот умолк. Видимо сон-трава или дурман-трава, потому что какое-то время было слышно лишь тихие шорохи. Как потом оказалось, Фил пришивал мужику пальцы. Точнее, зашивал глубокие раны, но Мару было не до формулировок. Важно было лишь то, что мужчина умел обращаться с ножом.
Мар запомнил эту мысль.
А после их договора Фил действительно начал привлекать его к домашним делам, почти насмешливо щадя.
— Раз уж не лежится, — сказал он однажды утром, когда Мар в очередной раз вместо предписанного отдыха сидел на ступеньках крыльца и смотрел в пустоту с таким видом, будто собирался силой мысли снести ближайший сарай, — будешь полезным.
— Я всегда полезный. — холодно отозвался Мар. — Когда инструментами пользуешься правильно — они полезные.
— Замечательно. Тогда перебери сушёные корни. И языком не шурши, ты человек, а не инструмент.
Мар покосился на него, но послушался. Корней оказалось много. Слишком много для человека, который привык работать иначе — быстро, имея четкую цель. Да, Мар умел выжидать и маскироваться, прячась. Но это всегда был элемент охоты. Здесь же придется часами сидеть в полутени и очищать от земли спутанные, ломкие, пахнущие сыростью волокна. Но он сел, вытягивая одну ногу так, чтобы не болела. Поставил рядом миску для хороших, корзину для подгнивших, нож, таз с водой, и принялся за дело так, как делал бы всё остальное: без суеты, без жалоб и нытья, с той точностью, от которой даже самая простая работа начинала выглядеть как задание для наемника.
Ларик, принесший с кладовой миски, вертелся рядом, делая вид, что помогает. На самом деле он больше мешал.
— Ты их режешь с таким лицом, будто собираешься потом этим кого-то отравить. — заметил мальчишка, сунув нос слишком близко.
Мар не поднял головы.
— А ты дышишь так, будто давно просишься в мешок.
— В какой мешок?
— В тот, из которого назад не вылезают. На голову и в болото. Такой мешок.
Ларик возмущённо фыркнул, но на полшага всё же отступил.
Фил, стоявший у стола и толкущий в ступке какие-то семена, даже не обернулся.
— Если вы оба не заткнётесь, — сказал он спокойно, — я отправлю одного за водой, а второго пропалывать грядки, сидя на низенькой скамеечке, что еще нуднее и скучнее. И мне будет безразлично, кто из вас первым начнёт ныть.
— Он начнет. — одновременно сказали Мар и Ларик, и на долю мгновения в комнате повисла такая нелепая, почти нормальная пауза, что Мару самому стало мерзко.
Он опустил глаза к корням и срезал лишнее чуть резче, чем следовало.
Не расслабляться. Никогда не расслабляться.
* * *
С волосами надо было что-то делать.
Мар понял это, когда впервые за долгое время увидел себя не в мутной воде таза, не в осколке отполированного металла, а в небольшом, старом, немного потемневшем зеркале, которое висело в хозяйственной комнате над сундуком с чистым бельём. Он задержался там всего на секунду, случайно, почти по глупости, но этой секунды хватило.
Седина бросалась в глаза.
Не благородная ранняя седина, не выгоревшая прядь, не причуда природы, которую можно объяснить как угодно. Нет. Волосы были слишком светлыми, почти белыми, и на его лице, слишком молодом, слишком остром, это смотрелось неправильно. Запоминалось. Делало его заметным даже там, где он привык проходить чужим вниманием, как вода мимо камня.
Пока он был Призраком — это было не важно, даже полезно. Пока он метался в горячечном бреду — это тоже было неважно. Но сейчас…
Чтобы узнать тайны лекаря придется задержаться, выходить в город, спрашивать людей, врать и наблюдать. И с такими волосами он далеко не уйдет, а парик он умудрился потерять, когда скакал в бреду через леса и реки. Королевская стража, что наверняка ищет его по всей стране после истории с архивом, быстро найдет в захолустном городишке. Слухи, увы, не остановить ни одним ножом или ядом.
Мар, поймавший эту мысль посреди одного из обыкновенных дней, огляделся. В прихожей лекарского домика висели прошлогодние сушенные травы, лежала высушенная кора, в углу стоял мешочек с орехами. Хм…
Дневное солнце еще не ушло, но снаружи стало ощутимо прохладнее. В доме пахло травами, пылью, вареными овощами, что томились на печке и ароматными булочками, которые Ларик притащил от городской пекарки. И теперь, мальчишка, справедливо утомленный, сидел за книгой от наставника, медленно и печально пытаясь вполголоса читать ее.
Фил что-то перебирал среди склянок, когда Мар, хромая, медленно подошел к нему. Свет из окна падал лекарю на волосы, длинные, темные, завязанные в низкий хвост простой бечевкой. Задушенный где-то внутри аристократизм поднял голову и Мар вдруг понял, что Фил неплохо бы вписался в какой-нибудь дом. Может, он чей-то бастард? Это объяснило бы незаурядный ум, знания и манеры, нет-нет, но проскакивающие в движениях мужчины.
— Мне нужен ореховый отвар, — сказал Мар, глядя прямо в чужую спину.
Фил остановился, повернулся, посмотрел внимательно. И, чуть заметно, вздохнул, ожидая от своего опасного пациента почти чего угодно.
— Для чего? — спросил он спокойно.
— Волосы затемнить.
Ларик, который в этот момент грыз корку хлеба, отвлекшись от книги, едва не подавился.
— Зачем? — выпалил он. — У тебя и так…
Он осёкся под взглядом наставника и недовольно вгрызся в хлеб ещё сильнее, делая вид, что продолжает читать книгу молча. Фил посмотрел на Мара, на его волосы.
— Ты раньше красил?
— Было дело, всего пару раз.
— Чем?
— Тем, что находилось под рукой. — пожал плечами Мар. — Орех, кора, крепкий отвар, ягоды. Неважно чем, главное — сменить оттенок.
Фил покачал головой.
— Важно. Если сделать неправильно, кожа облезет пятнами, и будешь похож на больного пса.
— Всегда есть риски, а быть облезлой псиной – не привыкать. — сухо отозвался Мар.
— Не ругайся, верю. — поморщился Фил. — Сейчас посмотрим, что у меня есть.
Он встал, полез на верхнюю полку, достал мешочек с тёмной скорлупой, коробочку с измельчённой корой, что-то ещё — горсть сухих трав, названия которых Ларик еще путал, а Мар опознал сразу: шалфей и черный чай.
— Сядь у окна. — сказал Фил, готовя настой. — И не дёргайся. Волосы у тебя, как сухая пакля, только на вид красивые, но убил ты их знатно.
Мар сел, напрягшись.
Самое неприятное было не в том, что Фил стоял близко — ближе, чем Мар обычно позволял людям подходить к себе, хотя к лекарю за время лечения немного успел привыкнуть.
Самое неприятное — осознанно терпеть чужие прикосновения к своей голове, запрокидывать ее, открывая шею — Мар в такие моменты сжимал зубы и глядел на мужчину не отрываясь, настороженно. Кому как не Призраку было знать как минимум о десяти способах убить из подобного положения?
— Если дёрнешься, — заметил Фил, разбирая ему волосы пальцами, — вылью всё на рубаху.
— Угроза впечатляющая.
— Я старался.
Фил был осторожен, ни разу не дернул волосы, его руки были теплыми и почти нежными. Вот только… Нет. Мар сам попросил, сам выбрал подобную линию поведения, не выдрав отвар из чужих рук, но согласившись на чужую помощь, сделав вид, что немного но доверяет.
Отвар пах горечью, сырой древесиной и чем-то терпким. Тёплая жидкость стекала по волосам, впитывалась, тяжелила пряди. Фил работал быстро, уверенно, без лишней деликатности, но и без грубости.
— Ты это умеешь, — сказал Мар, не оборачиваясь.
— Окрашивать волосы? Сомнительный навык в моей профессии, но мыть – да, приходилось некоторым пациентам. Особенно с ранами на голове.
— Ты делаешь это… не больно. — тихо пояснил Мар.
Фил хмыкнул.
— Это, между прочим, ценное умение.
— Редкое. — Мар знал о чем говорил, уж сколько раз он порадовался, что обрезал волосы еще Марией. За косу всегда было легко потянуть, выбить из колеи, свернуть шею, заставить склониться…
— С тобой — особенно ценное. — тихо пробормотал Фил.
Ларик, сидевший на лавке у стены и делавший вид, будто ему совершенно безразлично происходящее, не выдержал:
— А ты теперь станешь совсем обычным? Нормальным?
— Мечтай. — отозвался Мар.
«Нормальным мне уже никогда не быть» — добавил он мысленно.
— Я бы на твоём месте мечтал о другом, ученик. — строго сказал Фил, и Ларик благоразумно замолчал.
Когда Фил ополоснул водой и вытер полотенцем волосы своего пациента, те стали другими. Солнце блестело на золотисто-коричневых прядях, а Призрак стал выглядеть еще моложе, бледнее и уязвимее.
Мар посмотрел на себя в зеркало и коротко кивнул.
— Ты мне пару лет скинул, но сойдёт.
Фил, стоявший за его плечом, ответил спокойно:
— Для человека, который не хочет, чтобы его узнали — очень даже неплохо.
Мар бросил косой взгляд на лекаря. А ведь он ему не говорил, зачем красит волосы.
* * *
Мысль… не отпускала. Мара начинало раздражать то, сколько места занимал в его голове лекарь. Больше была только месть, и то лишь потому, что тлела в его душе годами.
Фил. Цепкий мягкий взгляд, точные движения рук, бесячая до зубовного скрежета доброта, которой нечего было противопоставить. Мар сталкивался с похожей добротой в своей работе, но она всегда была с подвохом, фальшивой. А лекарь нет, лекарь действительно любил свое дело и умел его.
Казалось, что мужчина интуитивно понимает Мара. А Мар не любил, когда его понимали. И все еще слегка замирал, видя где-либо свое отражение — с потемневшими волосами.
А Ларик… Ларик почему-то стал вертеться рядом. Вот и сейчас, когда Мар сидел, лениво двигая ножом по клубням чего-то съедобного в перспективе, мелкая зараза сидела рядом, делая вид, что читает книжку. Вот и чего он в нем интересного нашел? Он же Призрак — опасная тварь. Одно лишь то, что сумка с ядами хранилась в щели в изголовье его кровати, регулярно проверяемая хозяином на чужие ручонки, говорило о том, что Мар — подозрительная и беспринципная сволочь.
Ларик поднял голову, намереваясь задать Мару очередной тупой вопрос и тот лениво протянул, ловко, несколькими движениями очищая овощ:
— Если скажешь хоть слово, я найду способ засунуть тебе в рот эту книгу. Так сказать, будешь поглощать знания несколько непривычным образом. Хотя нет, не засуну. Книгу жалко.
— Странный ты. — буркнул мальчишка. — Дикий. Книги любишь больше, чем людей.
— Книги честны даже когда врут. — сказал странную фразу Мар, сверкнув своими странными неживыми, по мнению Ларика, глазами. — Люди же врут всегда.
Мелкий задумчиво пожевал губы, как ни странно не спеша спорить. А потом взглянул в сторону дверей кладовой, где опять звенел склянками Фил.
— Учитель не врет. — тихо произнес мальчишка.
— Учитель врет. — невесело хмыкнул Мар. — И я вру. И ты тоже. Все люди лжецы, просто кто-то больше, кто-то меньше.
— Учитель добрый! — вспыхнул праведным гневом мальчик.
— Добрый. — пристально уставился на него Мар, да так, что Ларик поежился под взглядом убийцы, но глаза не отвел. — Но доброта не значит честность. Запомни, глупый, вертлявый и слишком любопытный мальчишка, люди — лгут. И если ты не хочешь сдохнуть однажды в канаве, ты должен научиться лгать лучше, чем они. Или убивать, так чтобы тебе боялись лгать.
— Что выбрал ты? — большими глазами смотрел на него Ларик.
Мар скривил губы в злой пародии на усмешку и не глядя метнул что-то в стену. Ларик вздрогнул и перевел взгляд. В стене, пригвожденный ножом, торчал очищенный клубень.
* * *
Фил вводил его в повседневную жизнь постепенно. Если сначала это были разовые задания, вроде чистки овощей, перебирания растений, медленной прополки грядок — сидя на низеньком стульчике, то позже лекарь стал привлекать Мара и к подготовке лекарств. Все действия Фил объяснял вслух, и когда Мар попытался возмутиться, мужчина невозмутимо ответил, что вообще-то он наставник и все рассказы предназначались Ларику.
Таким образом, спустя месяц Мар уже сам знал, что где лежит у лекаря в подсобке. Разве что брать ему разрешалось не все. Не сразу, но Мар вдруг с неудовольствием осознал, что в иерархии этого лесного домика он едва ли выше мелкого паразита, по какому-то недоразумению, зовущегося учеником лекаря.
К ужасу убийцы, его эмоции начинали пробуждаться в этом тихом домашнем спокойствии. С учетом усилившейся паранойи это было очень плохо. Дело в том, что пришло лето. А с летом пришла жара. Но если Фил и Ларик с удовольствием поменяли рубахи на более легкие, с короткими рукавами, то Мар не мог себе этого позволить. Он стал перетягивать грудь туже — и повязка начала натирать до крови. Он постоянно следил за тем, чтобы все завязки были крепко завязаны — и жар душил его. Он не менял рубаху на ту, что с короткими рукавами, хотя у него была такая, и ткань липла к спине.
У Белого таких проблем не было — лохмотья его проходимцев были столь жалки, что приходилось натягивать на себя несколько слоев больше по размеру, и это скрывало фигуру, а в жару еще и развевалось при движении, обеспечивая прохладу.
Но уйти от лекаря он не мог — он все еще не разгадал его тайну. В город Мар так и не выбрался, хотя все местные уже знали, что в доме лекаря живет его дальний родственник, угрюмый и нелюдимый с вечно опущенным взглядом в пол — Мар не хотел светить необычными глазами, — и выгоревшими странными волосами грязно-орехового цвета.
— Жаль глаза не покрасить. — брякнул как-то Ларик. — Тогда ты может и в город сходил бы?
«Почему же не покрасить?» — подумалось вдруг Мару и он достал из закромов свои капли.
Когда Фил увидел его глаза, то лишь вздохнул тяжко, поджав губы, чуть качнул головой и запретил раз и навсегда пользоваться ими.
— Ты ослепнуть хочешь? — холодно спросил он у Призрака.
— Ну до сих пор же не ослеп. — пожал плечами тот. — И даже вижу отлично. Но раз уж ты такой нервный, так уж и быть, не буду пользоваться ими. Пока я здесь.
Невысказанное «Пока не работаю» осталось понято обоими.
На горшочек с белыми цветами он давно обратил внимание. Они не были лекарственными и, кажется, даже не были особенно полезными для какого-либо применения. Поэтому Мар и думать забыл о них, пока однажды Ларик едва не перевернул его в процессе какого-то баловства.
— Осторожнее! — впервые повысил голос Фил. Мар насторожился, аккуратно помог установить горшочек поудобнее, и, пока Ларик виновато сидел, уткнувшись носом в книжку, задал вопрос:
— Что это за цветок?
— Это Эдельвейс. — выдохнул Фил, аккуратными, почти ласкающими движениями погладив лепестки. — Это дорогой мне цветок. Особенно потому, что в наших краях он не растет. И на улице он тоже не приживется — слишком неподходящий климат.
— Откуда он у тебя? — спросил Мар, не отводя взгляда от растения.
— Давно привез. Мне подарили лишь несколько семян, из которых взошло только одно.
— Дорогой подарок.
— Не в деньгах дело. — качнул головой Лекарь не отрывая взгляда от растения.
— В человеке? — склонил голову Мар, надеясь нащупать хоть какую-то личную информацию в этом загадочном лекаре.
— В обещании. — как-то невесело улыбнулся Фил. Мар замер. Такого выражения лица у него он еще не видел. На миг показалось, что он видит что-то знакомое в этом, но миг мелькнул и пропал.
— Эти цветы… — Фил посмотрел в окно, как будто рассказывал уже не ему, а кому-то, стоящему там, за стеклом, среди веток и света. — Они должны были расти совсем в другом месте. Но прижились здесь, в рукотворном горшке с горстью земли. Странно, да?
— Упрямые, значит.
— Да, — согласился лекарь. — Очень.
Вот и всё.
Ни имени. Ни истории. Ни прямого ответа. И чутье подсказывало Мару, что Фил говорил отнюдь не о цветах…
* * *
Мар понял, что его привычные подходы не работали. И тогда его разум вытолкнул на поверхность чуть более простодушную в своем детстве и чуть более закаленную аристократическими словесными кружевами Марию.
Он начал осторожно задавать вопросы.
Не прямо. Не так, как привык допрашивать или выманивать. Здесь приходилось действовать гораздо тоньше. Под видом пустяков, в промежутках между работой, между молчанием, между Лариковым ворчанием и бытовыми разговорами о погоде, цене соли, чужой корове, которая опять пролезла в огород и городском мяснике, что слопал не тот гриб и два дня не вылезал из отхожего места.
— Ты давно здесь живёшь? — спросил Мар однажды, перебирая сушёный зверобой.
Фил не поднял головы.
— Достаточно давно.
— Это не ответ.
— А это не допрос.
Мар заткнулся, не желая спугнуть. Фил метнул на него взгляд, чуть улыбнулся и все-таки ответил:
— Лет шесть. Может, пять с половиной.
Мар кивнул. Запомнил.
А в другой раз снова бросил, как бы между делом:
— Ты всегда был лекарем?
— Нет.
— И кем был?
Фил как раз вытирал нож, и движение на долю мгновения замедлилось.
— Скажем так, я был человеком, у которого было слишком много денег и плохих решений.
Мар поднял взгляд.
— Так ты был богат?
— Что-то вроде. — пожал плечами Фил. — А потом бросил все и стал лекарем.
Мар едва удержался от того, чтобы скрипнуть зубами. Лекарь отвечал на вопросы, не рассказывая при этом практически ничего. А спрашивать более открыто Призрак не мог, ведь у него не было объяснения своему интересу.
А еще его могли спросить в ответ.
* * *
Ларик тем временем окончательно осмелел. Иначе объяснить то, что при очередной ссоре из-за того, что мелкий со своим любопытным носом попытался сунуться в комнату Мара, он начал делать пакости – не объяснить.
Когда Мару впервые попалась дико соленая тарелка каши, он лишь кинул взгляд на лекаря с его учеником. Те ели как ни в чем ни бывало, лишь Ларик нет-нет, но порывался взглянуть на него, в последний миг одергивая себя. Мар промолчал. Съел всю кашу и даже не поморщился. А в следующий раз ловко поменял тарелки. Ларик после первой же ложки скривился так, словно еще чуток и заплачет. Мар позволил себе довольную ухмылку, чем, кажется, слегка удивил самого лекаря.
Впрочем, обе стороны предпочли скрыть этот инцидент. Но с этого момента тихая война продолжилась. Они не впутывали в это Фила. Мар поймал себя на мысли, что почти искренне развлекается. Ларик был увертлив и с богатой фантазией на пакости. Не счесть сколько раз Мар обувался в промокшую насквозь обувь, вляпывался в сырые яйца на своей постели и вместо куска картошки обнаруживал в своей тарелки кусок восковой свечи.
Отвечал Мар удивительно беззлобно для себя и точно так же, как и Ларик — то есть, совершенно по-детски. Связанные намертво завязки мальчишечьей рубашки, подсунутый в чужой кусок хлеба горький корень, спрятанная книжка, по которой Ларика должен был спрашивать наставник.
Но однажды мальчишка все-таки залез в чужую сумку. Мар зашел в комнату и тут же почуял, что вещи лежат не так как надо. Он быстро проверил карманы своей сумки с ядами. Она была сшита по индивидуальному заказу, чтобы материалы, склянки и травы не смешивались, не бились и не протекали. А еще он знал каждый уголок и каждую ее складочку. И когда обнаружил один пустой кармашек, тут же нашел мальчишку, хватая его за плечо.
Протянул руку, ладонью кверху.
— Верни, — произнес Мар спокойно, не отрывая немигающего взгляда.
— Что? — поежился Ларик.
— Не строй из себя больного гуся. Верни. Живо.
Ларик вспыхнул.
— Это просто корень!
— Верни.
Хлопнула дверь. На пороге появился Фил, что только что вернулся из города от одного из пациентов. Он взглянул на них двоих. Заметил красного от стыда Ларика и протянутую руку Мара. Спокойного Мара. Слишком спокойного.
— Ларик. — тихо позвал мальчишку наставник. — Верни, что взял у него.
Мальчишка сжал губы и полез в карман. Корешок, тонкий, хрупкий, лёг на стол рядом с миской.
— Я хотел посмотреть.
— Смотри на свои уши в ведре с водой, когда будешь отмывать руки по локоть, пока кожа не покраснеет. — тихо отозвался Мар. — И радуйся, что у меня хорошее настроение.
— Да ты вечно…
— Хватит, — устало сказал Фил, и оба замолчали. — Ларик, бегом отмывать руки именно так, как Мар сказал — тщательно и без мыльного корня.
Мальчишка, шмыгая носом, ушел во двор, а Фил выдохнул, поглядывая на корешок.
— Он…
— Я обрабатываю корни так, чтобы нельзя было просто отравиться, взяв в руки. — спокойно ответил Мар, беря корешок в ладонь и чуть подкидывая. — Но если бы не это, малец подох бы уже к утру.
Фил зажмурился, потер лоб и выдохнул, принимая какое-то решение.
— У меня есть тайник. Я тебе его покажу. Мой бестолковый ученик не знает о нем, но тебе я открою это место. Спрячь свои яды там.
— Хм… — Мар чуть прищурился. — Зачем ты мне это говоришь?
— Жизнь моего ученика мне дороже, нежели мои тайны. — уже спокойнее выдохнул мужчина. — Пойдем, покажу.
Тайник оказался довольно большим. Прятался он в стене кладовой для трав, где одна из полок отодвигалась. Там уже что-то лежало, завернутое в тряпицу, длинное, обвязанное потемневшей от времени цепочкой. Мар положил свою сумку рядом и вдруг заметил как из прорехи блеснула сталь.
Меч.
Фил прятал в своем тайнике меч.
И вот это было уже по-настоящему интересно…
* * *
Заканчивался второй месяц жизни в доме лекаря и первый месяц лета, когда Мар впервые поймал себя на мысли, что ему… хорошо? На грани сознания что-то отчаянно билось, словно он забыл нечто важное. Но эта повседневная жизнь с вечными пререканиями между ним и мелким, с мягкими рассказами Фила о разных лекарских случаях, с теплым хлебом и тишиной леса что-то необратимо меняли в самом Маре. И если поначалу его это беспокоило, то сейчас… хорошо.
Планы не изменились. Просто Призрак отступил в тень, позволяя быть просто Маром. И где-то в самой глубине его изломанной, искривленной психики — Марией.
Он даже научился мириться с жарой, чуть ослабив повязку и все же перейдя на рубаху с рукавами на половину руки. Повышенный контроль за собственным телом стал ежедневной привычкой. Нога почти полностью прошла и теперь Мар постепенно разрабатывал ее былую силу, стараясь не перетянуть мышцы. Мар едва ли не первый раз в жизни отмахнулся от зудящего ощущения, что что-то не так, и поплатился за это.
В один из вечеров, когда жара стояла даже после заката, а воздух в комнате был густой, тяжёлый, прилипал к коже и к мысли, Мар сидел на кровати и медленно разбирал записи — в очередной раз, и что, что он выучил все это уже наизусть?
Голова болела с самого утра — муторно, тяжело. Даже в обед он не смог съесть привычную порцию, чем заслужил внимательный взгляд лекаря, но отболтался духотой. Тянуло поясницу. Во рту стояла горечь.
Сначала он списал всё на усталость. На жару. На то, что слишком долго просидел согнувшись над бумагами. Потом — на пищу, на отвар, на резкий запах шалфея, которым Фил завалил полки. Но к вечеру стало хуже. Под кожей разливалась какая-то рыхлая, вязкая слабость. В животе тянуло так, словно внутри медленно, упрямо затягивали узел из кишок. Странное ощущение, неприятное и непривычное — такого не было даже во время отравлений.
Мар встал, рассчитывая всего лишь дойти до умывальника и плеснуть в лицо холодной водой, чтобы разогнать эту липкую дурноту, что ощущалась мерзкой паутиной на мокрой коже. Пол под ногами был тёплым, нагретым за день, и от этого стало только хуже.
Его затошнило, в глазах полетели мушки.Тепло шло снизу, поднималось по ногам, добиралось до живота, где уже и без того медленно, упрямо, с какой-то почти издевательской настойчивостью сворачивалась боль. Захотелось окунуться в ледяной колодец, но при мысли об этом вдруг пробрало таким ознобом, что Мара заколотило.
Он остановился посреди комнаты, опершись ладонью о край стола.
Воздуха вдруг стало мало.
Мар стиснул зубы и медленно выдохнул. В голове проскользнула простая, неприятная мысль, слишком ясная, чтобы от неё отмахнуться. Забытая мысль, о которой его предупреждало чутье.
Паслён.
Он пропускал слишком долго.
С его ранения прошло больше двух месяцев. Сначала он провалялся в горячке, потом едва мог встать, а потом… потом мирная жизнь и тайны лекаря так захватили его, что он напрочь забыл о своей.
Мария не успела познать всех прелестей женского взросления, а потом, когда стала Маром, отвар из черного паслена должен был убить всяческую возможность подобного. Она согласилась на это ради тайны личности и ради мести.
Как можно было про это забыть?!
Мар прикрыл глаза.
Глупо.
Это было очень, очень глупо.
Тело, получив уход, еду и крышу над головой, расслабилось. Отсутствие ограничителя запустило естественный процесс. Видимо не все свое нутро Мар вытравил…
Теперь они узнают!
И эта паническая мысль была последней, прежде чем Мар упал на пол от скрутившей его дикой боли, настолько сильной, что он не мог вдохнуть и лишь панически глотал воздух.
Он — она — умела многое: кинуть нож, подстроить несчастный случай, отравить, достать и подкинуть информацию — да что угодно! Она — он — получал разные ранения, его травили и били, но ни разу он — она — не испытывала ничего подобного!
— Нет, пожалуйста, нет! — вырвался из горла позорный скулеж, а на глазах вдруг выступили слезы — то, чего Мар не знал уже очень, очень долго.
За дверью послышались шаги.
Мар замер, скрутившись и пытаясь вдохнуть.
Лёгкие, быстрые — Ларик.
Он прошёл мимо комнаты, что-то неразборчиво напевая, потом заскрипели доски на кухне, звякнула миска.
Нужно было встать.
Сейчас.
Но он не мог. Тело пыталось адаптироваться к внезапной и непривычной боли, но та лишь нарастала, спазмами выкручивая внутренности. Из горла вновь вырвался тихий скулеж, лишая крохотных остатков воздуха в легких.
Дверь вдруг скрипнула, непозволительно близко.
— Ты чего тут… — начал Ларик и осёкся, испуганно глядя в распахнутые и стеклянные от боли светлые глаза.
И сорвался, крича не то, что на весь дом — на весь лес:
— Наставник! Фил! Скорее! — слышался его голос со двора. — Наставник, скорее!
— Что случилось? — встревоженно произнес приближающийся голос Фила, видимо Ларик тащил его за руку в дом.
— Мар, ему плохо! — срывающимся от слез голосом пытался объяснить мальчишка.
Лекарь поспешил в дом, а Мар в эти несколько мгновений мог думать лишь о том, что сейчас все все узнают. Его тайна. Все изменится!
Паника, с которой он казалось бы попрощался еще в далекие двенадцать лет, забилась в горле, окончательно перекрывая кислород. Он забился, силясь вдохнуть, но спазм словно бы решил удавить его, ошибку человечества, прямо здесь, в доме лекаря.
На какую-то долю секунды ему пожелалось вот так и сдохнуть, чтобы не видеть собственного позора или чужой снисходительности.
Таким, бьющемся в боли и агонии его и застал Фил. Мужчина тут же кинулся к нему на пол, пытаясь развернуть, раскрутить, сжавшееся в комок тело. Фил действовал твердо, но аккуратно. И молча. Ларик испуганно замер в дверях, тихо всхлипывая.
Мужчина, видя, что тело юноши скручено в болезненной судороге, нажал несколько точек на спине, что как он знал должны были помочь расслабиться. Мар тихо всхлипнул и уронил руки. Фил не знал как реагировать. Этот человек не плакал даже когда лекарь его резал наживую. Но сейчас из светлых глаз, полных боли, злости, отчаяния и, почему-то стыда, катились тихие слезы. Но Мар ничего не говорил, лишь смотрел на него не отрываясь.
Его тело колотило дрожью и Фил приподнял его за плечи, чтобы перенести на кровать, под одеяло, когда вдруг заметил темное пятно на штанах. Кровь.
Все недомолвки, странное поведение, юношеский организм, чей голос не спешил ломаться и становиться грубее, тонкие черты лица, отвращение к прикосновениям… Фил понял. Конечно, как тут не понять, когда все вдруг сошлось в одной точке?
Он перевел растерянный взгляд на Мара. Тот обреченно прикрыл веки и из-под тех вновь полились тихие слезы.
Раскрыться так глупо…
Продолжение следует...
