Я оглядываюсь на этот день, и мне не верится, что всё это случилось сегодня.
У меня есть мой сад!
Пока ещё не тот, который я представляла в мечтах. Пока ещё не с паутиной из кристаллов и прудом с чёрной водой. Но его уже можно потрогать. Пройтись по нему своими ногами. Прислониться ладонью к шершавому стволу старой яблони и пообещать ей: «Мы ещё повоюем».
Всё произошло молниеносно. Я даже не успела ничего понять.
***
Утро
Проснулась, выглянула в окно — и сердце упало.
От вчерашнего тепла и солнца не осталось и следа. Небо заволокло серой ватой, тяжёлой, низкой, будто кто-то разложил её по всему Ишиму. Ветер качает ветки клёнов, которые растут возле нашей пятиэтажки. Они стонут, скрипят. Зябко. Противно.
Я стою у окна в халате, грею ладони о кружку с чаем, а внутри всё равно тепло. Потому что там, под рёбрами, живёт одна упрямая мысль: «Сегодня я посмотрю тот участок».
Муж заходит на кухню, трет сонные глаза. Смотрит на меня, на моё лицо, на то, как я гипнотизирую серое небо, и говорит:
— Оль, давай я тебя отвезу. А то ты в таком состоянии… растеряешься ещё.
Какой же он заботливый! Хотя вчера ворчал про дачи и расходы. Но когда видит, что мне правда важно — никогда не отказывает.
— Спасибо, — говорю. — Я бы сама на четвёрке доехала. Там автобус как раз ходит.
— Ага, — усмехается. — С документами в одной руке и с рулеткой в другой. Поработаю таксистом.
Я быстро собираюсь. Паспорт, деньги (вся копилка — 200 тысяч — лежит в конверте, и я проверяю его раз пять), блокнот с моими садовыми заметками, рулетка (вдруг пригодится), телефон.
Выходим.
Ветер бьёт в лицо, холодный, неуютный. Но я улыбаюсь.
---
Едем недолго — всего минут десять. Я смотрю в окно, считаю повороты, запоминаю ориентиры. Вот магазин «Продукты», вот остановка, вот старый тополь с дуплом, похожий на сказочного великана.
И вдруг — стоп.
Машина тормозит. Впереди — полицейская машина поперёк дороги, мигалка крутится, стоит какой-то мужчина в жилете.
— Объезд, — коротко бросает он, махнув рукой в переулок.
— Что случилось? — спрашиваю я, уже холодея от нехороших предчувствий.
— Демонстрация, — пожимает плечами водитель сзади.
Мы сворачиваем, и я вижу людей. Небольшая шеренга, человек тридцать-сорок. Идут по улице с шарами, флагами, веточками деревьев. Женщины в платочках, мужчины в пиджаках — нарядные, несмотря на серое небо. И поют.
Я опускаю стекло — и звук врывается в машину.
«Широка страна моя родная…»
Я замираю.
Это песня из моего детства. Когда Первомай был большим праздником. Когда мы с мамой шли на демонстрацию, держась за руки, а в моей руке была веточка калины с полураспустившимися листочками. Мы с мамой приклеили на неё маленькие белые цветочки из бумаги — делали целый вечер. И мне казалось тогда, что это самая красивая веточка на всей демонстрации.
Я шагала в колонне, смотрела на взрослые серьёзные лица и думала: «Какая у нас огромная прекрасная Родина». И сердце от этого росло, ширилось, готово было выпрыгнуть из груди.
И вот сейчас — снова.
Смотрю на этих людей, на их светлые лица, на веточки с ещё не распустившимися листочками, и меня накрывает. Тепло разливается внутри, такое сильное, что защипало в носу. Слёзы сами накатились.
Муж обнял меня, притянул к себе:
— Ну что ты, солнышко, расчувствовалась.
Он понимает. Он же тоже дитя СССР. Он тоже помнит эти демонстрации, эти песни, это ощущение единства и светлой радости.
Я вытираю глаза, смеюсь.
— Всё будет хорошо, — говорю. — Сегодня всё получится идеально.
Мы объезжаем демонстрацию. Я ещё долго смотрю в зеркало заднего вида, пока шеренга не скрывается за поворотом. Песня затихает, но тепло остаётся.
***
Мы сворачиваем на улицу частных домов.
Я смотрю по сторонам: аккуратные домики, палисадники, кто-то уже вышел в огород, наклоняется над грядками. Вот собака на цепи лениво гавкает. Вот огромная берёза, вся в серёжках.
И вдруг я вижу его.
Небольшой, как все дачные домики из моего детства. С высоким крылечком, на которое ведут три ступеньки. С маленькой верандой, застеклённой, с резными наличниками на окнах — краска уже облупилась, но рисунок всё равно виден: петушки, завитки, солнышки.
Дом стоит чуть на отшибе, но не сиротливо, а так… с достоинством. Как старый человек, который видел многое, но не сломался.
Забор совсем старый, покосившийся штакетник, кое-где доски сгнили, кое-где их заменяют свежие — видно, что хозяева пытались чинить, но руки уже не те. Но это не беда. Я всё равно буду делать свой забор.
Зато за калиткой проглядывается сад!
Я вижу старые яблони — их кроны уже тронулись зеленью, и они стоят такие важные, развесистые. Вижу кустарники — смородину, крыжовник, что-то ещё, не пойму пока. Вижу цветники — пока ещё голые, с прошлогодними стеблями, но с узнаваемыми бордюрами из камней и досок.
Я представляю, как здесь красиво в разгар лета.
Мы заходим во двор. Из дома выходят хозяева.
Супружеская пара — Михаил и Валентина. Им, наверное, под шестьдесят. Лица светлые, открытые, хоть и грустные. Валентина чуть ниже ростом, с пучком седых волос на затылке, в тёплой кофте. Михаил высокий, с большими руками, в кепке.
Михаил сразу подходит к моему мужу, здоровается за руку. А Валентина смотрит на меня. Долго. Внимательно. Я даже немного смущаюсь.
— Пойдёмте, — говорит она мягко. — Покажу вам участок.
Мы идём по дорожке, и я не могу поверить своим глазам. Это именно то, что я хотела. Не голый пустырь, не чистый лист, на котором всё надо начинать с нуля. А место с историей, памятью, душой.
Валентина идёт впереди, чуть сутулясь, и рассказывает:
— Это мамы моей участок. Она всю жизнь здесь хозяйничала. Сорок лет. Сад сажала, цветы растила. Она с каждым кустиком разговаривала.
Я слушаю, и у меня ком в горле.
— Почему так дёшево? — спрашиваю осторожно. — Я видела объявление… цена очень низкая.
Валентина вздыхает.
— Мы с мужем в Тюмени живём. Мама недавно умерла. Продавать надо, но связываться с риелторами, ездить туда-сюда… Нет сил. Да и торговать не хочется. Мы решили — продать быстро. Но не первому встречному.
Она останавливается, поворачивается ко мне.
— А тому, кто отнесётся бережно. По-доброму. Я вижу, вы хороший человек. Пусть сад мамы живёт дальше. Так и она будет рада там, на небесах.
Я снова чувствую, как щиплет в носу. Муж прав — я слишком сентиментальная. Но я ничего не могу с собой поделать.
— Валентина, — говорю, и голос дрожит. — Я расскажу вам, какой я хочу сделать этот сад.
И рассказываю.
Про арку с фонариками. Про качели с балдахином. Про пруд с чёрной водой. Про паутину из проволоки и кристаллов в ветках. Про шатёр-вигвам с подсветкой. Про аптекарский огород, где будут расти мята и лаванда, чабрец и шалфей.
Валентина слушает. Молчит. Смотрит мне в глаза.
А потом — улыбается. Широко, светло.
— Мама бы одобрила, — говорит. — Она тоже любила всё необычное. У неё тут маргаритки синие росли — никто не верил, что такие бывают. А она из семян выводила, годами.
Она берёт меня за руку — просто так, по-родственному — и ведёт дальше.
— Это яблони, — показывает Валентина. — Сорт «Белый налив». Мама из яблок каждый год варенье варила. А это — смородина. Чёрная, крупная. Видите, уже почки набухли?
Я вижу. Кусты смородины стоят ровными рядами, тёмные, сильные. Кое-где уже проклюнулась крошечная зелень — первая, робкая.
— А это крыжовник, — продолжает она. — Колючий, зараза, но ягоды — пальчики оближешь. Мама говорила: «Колючки — это чтобы ленивые не лазили».
Я смеюсь. Представляю эту маму — в платочке, с секатором в руках, упрямую и хозяйственную. Она мне уже кажется родной, хотя мы никогда не встретимся.
Мы идём дальше. Вишня, слива, малина — малина уже дала молодые побеги, красные, сочные.
И в каждом уголке — цветники. Я ещё не знаю многих растений, вижу только всходы. Но Валентина называет их, как старых знакомых:
— Это ирисы. Мамины любимые — тёмно-фиолетовые, с жёлтым язычком. Это пионы — будут розовые, крупные. А это купена — она в тени растёт любит, я её за сарай пересаживала, вот она и разрослась.
На самом солнечном месте, у самого крыльца, уже распускаются тюльпаны. Красные, яркие — как языки пламени. Рядом с ними — мускари, голубые кисточки, и горицвет, жёлтые звёздочки.
Я стою и смотрю. И чувствую, как время замедляется. Как будто я попала в параллельный мир, где всё дышит спокойствием и тишиной.
Потом Валентина ведёт меня к задней калитке.
— Здесь самое главное, — говорит она.
Калитка старая, скрипучая. Валентина открывает её, и мы выходим за пределы участка.
И я вижу реку.
Она метрах в пятидесяти отсюда, вниз по склону. Берег покатый, не крутой. Старые ивы клонят свои ветки к самой воде — они уже распустились и стоят зелёными шатрами. Ветер шевелит их, и они тихо шумят, как будто переговариваются.
Берег зарос бурьяном — высокой травой, лопухами, какими-то кустами. Но это не страшно. Это даже красиво — дико, первозданно, как будто цивилизация не добралась сюда.
— Не переживайте, — говорит Валентина, видя мои оценивающие глаза. — При паводке вода не доходит. Берег высокий. Мы за сорок лет ни разу не топились.
Я смотрю на реку. Она серая под серым небом, но я знаю — в солнечный день она будет синей, весёлой, с рябью. Я слышу, как вода плещется о корни ив. Слышу, как кричат где-то вдалеке утки.
И меня накрывает ощущение спокойствия. Такого глубокого, что хочется закрыть глаза и просто стоять.
— Вот здесь я поставлю скамейку, — говорю вслух, неожиданно для себя. — И буду смотреть на воду и писать.
Валентина молча улыбается. Кладёт руку мне на плечо.
— Правильно, — говорит.
***
Когда мы возвращаемся во двор, я вижу, что Михаил с моим мужем уже сидят на крыльце. Перед ними бумаги, ручки, какой-то кадастровый план.
— Ну что? — спрашиваю я.
— Всё нормально, — муж пожимает плечами. — Документы в порядке.
Я в этом ничего не понимаю. Но у меня есть надёжное мужское плечо и его мужская логика. Он всё проверит, всё решит.
Михаил встаёт, протягивает мне руку.
— Если вы согласны, — говорит, — давайте прямо сейчас к нотариусу. У нас всё готово. Мы хотим закрыть этот вопрос сегодня.
Согласна ли я?
Я чувствую, как сердце колотится от восторга. Как ладони становятся влажными. Как внутри всё кричит: «Да! Да! Да!»
— Согласна, — говорю.
И мы едем.
***
Вечер
Я сижу дома. На кухне. Передо мной на столе — документы на дачный участок.
На сад моей мечты.
Я перечитываю их раз за разом — адрес, номер, подписи. Всё как полагается. Всё правильно.
Муж заходит, ставит передо мной кружку с чаем.
— Ну что, поздравить тебя? — спрашивает с лёгкой усмешкой.
— Поздравь, — улыбаюсь я. — Я теперь землевладелица.
— Дачник, — поправляет он.
— Нет, — качаю головой. — Садовод. Волшебный садовод.
Он смеётся. Целует меня в макушку и уходит в комнату.
А я остаюсь сидеть с документами. Гляжу на них и не верю своему счастью.
У меня есть сад.
Пока ещё не тот, о котором я мечтала. Но у меня есть старые яблони «Белый налив». Есть кусты смородины и крыжовника, тюльпаны у крыльца, ирисы, которые скоро зацветут тёмно-фиолетовым.
И есть река. Ивы. Тишина.
Я чувствую маму Валентины. Она смотрит на меня с небес и улыбается. Её сад остался в хороших руках. Я сделаю всё, чтобы он засиял по-новому.
За окном уже темнеет. Ветер стих. С севера тянет прохладой, и где-то далеко лает собака.
Я закрываю блокнот. Убираю документы в папку.
Ложусь спать. Закрываю глаза. И вижу свой сад. Он ещё только начинается.
Это вторая запись в визуальном романе "Дневник сада, которого нет"