все главы здесь
Глава 111
Степан продолжал грести, вода тихо шептала под бортом, а в душе у парня становилось все теснее — от памяти, от недосказанного, от того, что прошлое, оказывается, никуда не ушло, а просто ждало своего часа.
И Степан снова и снова ловил себя на том, что ему приятно вспоминать признания Насти. Не тревожно, не стыдно — именно приятно. Мысль о том, что его любят, легла на сердце мягко, как теплая ладонь. Он даже на миг сбавил ход, будто прислушиваясь не к воде, а к себе самому.
Он стал разбирать свои чувства к Насте — осторожно, не спеша, словно боялся спугнуть. Любви там не было, он это знал ясно. Не той любви, что жжет и путает душу. А было другое — тихое, родственное. Чувство старшего брата к младшей сестре. Ему прямо сейчас захотелось ее обнять, прижать к себе, закрыть от всего дурного, что может прийти в жизнь. Хотелось защитить и поблагодарить.
Он помнил. Как же не помнить? Помнил тот день, когда он был уже почти на том свете. Когда сил не было ни кричать, ни шевельнуться. Дед Тихон потом приехал, сделал как надо, долечил, но первой рядом была она. Настя. Ее руки, неловкие, но упрямые, ее страх, который она проглотила, и решимость, что оказалась крепче страха. Первая правильная помощь была от нее — и это в нем сидело глубоко, хоть он редко позволял себе об этом думать.
И тут, словно в противовес этим мыслям, всплыла Катя.
Он вспомнил, как она не пришла к нему ни разу за все то время, пока он лежал беспомощный как младенец, не шевелясь даже. Как потом он сам, едва выздоровев, пошел к ней — с надеждой, глупой, упрямой — а она прогнала его. Резко, как чужого. Будто и не было между ними ничего и никогда.
И вдруг, без злости, без боли — просто ясно — он понял: вот тогда, видно, у нее и случилось что-то свое. Любовь ли, не любовь — кто теперь разберет. С каким-то чужим заезжим мужиком, с кем-то другим, не с ним. И понял он это спокойно, почти холодно, как понимают давно свершившееся, то, что уже нельзя исправить.
Весла снова заскрипели в уключинах, вода разошлась кругами, а внутри у Степана будто что-то встало на место — не радостью, не горем, а тихим, тяжелым познанием, с которым теперь предстояло жить дальше.
И мысли его снова, сами собой, вернулись к детям. Как волна — мягко, будто кто-то тихо позвал по имени. Он увидел их ясно, одного за другим: как спят, как сопят носами, как тянутся к сиське. И вдруг понял — окончательно, без сомнений, — что нет у него к ним ничего дурного, ничего кривого или чужого.
Это была не та любовь, что идет через их мать. Не продолжение прошлого, не попытка удержаться за Катю, не замена чему-то утраченному. Нет. Он это почувствовал отчетливо. Это была его собственная любовь к ним — прямая, чистая. Та, что не требует оправданий и объяснений — почему так.
Он любил их за то, какие они есть. Настеньку — слабенькую, тихую, с огромными глазами, что будто все понимают. Тишку — беспокойного, крикливого. За то, как они прижимались к нему, как затихали у него на руках, как принимали его, будто так и должно быть.
Степан вдруг вспомнил, как дед Тихон сказал как-то:
— Главныя у жисти — не то, что знашь, а то, что чуяшь! Понямши, Степка?
Степан тогда кивнул беззаботно. Понял, мол. Но смысл слов деда, оброненных тогда случайно, дошел до него только теперь, на этой холодной мрачной реке!
И от этого понимания Степану вдруг стало легче. Будто с души сняли последний тяжелый камень. Он даже удивился — ни боли, ни стыда, ни злости внутри. А радость. Тихая, глубокая. Радость от того, что он способен любить так — по-настоящему, не оглядываясь никуда.
Он выпрямился, увереннее налег на весла и впервые за долгое время подумал не о том, от чего бежать, а о том, к чему он плывет.
Причалили тихо, без суеты. Лодка мягко ткнулась носом в берег, и Степан, первым ступив на землю, придержал ее, пока родители выбирались. Дарья сошла следом и вдруг остановилась, огляделась — медленно, внимательно, будто видела это место впервые.
А ведь была уже тут с Андреем вот вроде недавно совсем, а только тогда — как не была вовсе. Тогда все прошло мимо, в тумане: река, берег, лес, слова, лица, боль, что застилала глаза.
Теперь же зрение будто прояснилось. Она заметила все. И корягу у воды, вывернутую корнем наружу, лодку деда Тихона — перевернутую, накрытую старой рогожей, потемневшей от дождей и снега. Даже следы на песке — старые, затоптанные, — показались ей важными, словно каждая мелочь имела значение.
Выгрузились, подтянули узел, и двинулись в лес.
Лес стоял сырой, притихший после недавнего снега. Снег сошел, да не до конца — в тени еще белели грязные островки, прижавшиеся к кочкам и корням. Земля под ногами была мягкая, напитанная влагой; сапоги чавкали, но шаги звучали глухо, будто лес не хотел шума.
Листья — желтые, бурые, с прожилками ржавчины — прилипали к тропе, к подошвам. Где-то темнели оголенные ветви, а где-то еще держалась редкая листва, дрожа на ветру.
Дарья шла и все подмечала. Мох на пнях — яркий, живой. Тонкие стволы осин, поблескивающие влагой, следы зверья у самой тропы. Воздух пах прелым листом, холодом и дымком — значит, люди рядом, значит, тепло недалеко.
Шли не спеша, обходя небольшие лужи, выбирая места посуше. Лес принимал их молча, без вражды и без ласки — как старый знакомый. И так, потихоньку, пробираясь по сырому октябрьскому лесу, они вышли к приюту.
Первыми, как и водилось, выбежали дети — Анфиса и Мишаня. С визгом, с радостным криком, не разбирая дороги, они кинулись навстречу. Больше всего обрадовались Степану.
Дети ведь всегда все слышат. И зря взрослые думают, будто они ничего не понимают. Понимают — иной раз куда больше, потому что ближе еще к Богу, к его замыслу. Жизнь не успела их оторвать от истины, не обтесала, не огрубила. Это потом будет — зачерствеют, научатся молчать, терпеть, быть «как все». А пока — видят и чувствуют насквозь.
Мишаня налетел первым. Степан подхватил его, легко, будто тот ничего не весил, закружил, засмеялся — и в этот смех вдруг вернулась жизнь. А пацан, прижавшись, горячо зашептал ему прямо в ухо:
— Наська ждеть тебе. Плачеть усе время. Как ладно, што ты пришел!
Степан замер на миг. Удивился — и не удивился сразу. Будто знал это давно. И в ту же секунду по груди разлилось тепло — тихое, глубокое, такое, что дышать стало легче. Он вдруг опять прислушался к себе — честно, без уверток.
Противна ли ему Настя? Нет, вовсе нет.
Люба Настя. Пусть не так, как Катя. Не той больной, жгучей любовью. Но по-своему — чисто, ровно, светло. Люба!
— Ах ты, постреленок! — радостно вскрикнул Степан, снова крутанув Мишаню. — Усе знашь! Пошто? Нешто она так и казала тебе — жду, мол, Степку?
Мишаня закрутил головой, хотел было ответить, да тут вдруг поднялась суета. Двери хат распахивались одна за другой.
Первая выскочила Настя — побледневшая, с перехваченным дыханием, кинула взгляд на Степана, радостный и одновременно с заботой. Хотела, конечно, кинуться к нему, да не посмела и кинулась к Дарье.
Следом Лукерья, Лиза, Галя, Марфа. Все разом заговорили, загалдели, засуетились, кто крестился, кто всплескивал руками.
Последним вышел дед. Медленно, основательно. Остановился на крыльце, тяжело опираясь на клюку, огладил бороду, прищурился, окинул всех взглядом — и, будто ставя точку, тихо сказал:
— От и ладно.
И улыбнулся тепло и по-доброму.
Друзья! Пока вы меня поддерживаете, я остаюсь с вами. В первый день месяца Дзен «порадовал» еще более урезанным доходом.
Здесь можно поддержать автора. Благодарю
Татьяна Алимова