все главы здесь
Глава 112
Бабы тут же засуетились, заговорили все разом, перебивая друг друга. Куда гостей вести, где усадить, чем потчевать — будто они за этим приехали.
Дарью тянули то в одну хату, то в другую. Марфа несколько раз принималась что-то шептать на ухо, увлекая к себе. Мишаня тянул в свою:
— У нас попросторнее! — говорил пацан.
А Степан никого не слушал. Он сразу, стремительно пошел в хату к бабке Лукерье — был уверен, что ребята там.
Сердце у него билось так, словно он шел не несколько шагов, а пешком из Кукушкино. Ему не терпелось — увидеть, убедиться, взять на руки, прижать к себе.
Ему показалось, что не был он здесь целую вечность, хотя прошло всего несколько дней.
Степа остановился у порога и посмотрел на детей. И сразу увидел — другие. Подросли, поправились. Лица — спокойнее, движения — увереннее.
Настенька все еще была маленькая, худенькая, но Степану вдруг ясно почудилось, что щечки у нее зарумянились, округлились, будто жизнь в них крепче стала держаться.
В эту минуту вошла Настя. Торопливо, чуть сбиваясь, словно боялась не успеть сказать главное:
— Усе ладно с имя! Справныя робята. Сосуть, кричать ночью…
Степан тревожно посмотрел на нее, и она сразу поняла его взгляд, поспешно добавила, уже тише, уверенней:
— Так и полагаетси робятам кричать иной раз. Усе ладно, Степа. Не тревожьси.
И он выдохнул медленно, глубоко. И впервые за эти дни в груди у него стало по-настоящему спокойно.
И именно в эту минуту Степан вдруг ясно подумал о том, о чем прежде ни разу не думал:
а где же дальше будут жить дети?
Мысль эта пришла тихо, без толчка, будто сама собой. Он понял — по уму, по жизни, по правде — решение это должно было бы оставаться за теткой Лизой. Все-таки она им родня, родная бабушка. А он кто? Он хоть и понял теперь, что любит их всем сердцем, да все ж не имел права вот так, сходу, брать на себя такую тяжелую, серьезную долю, хоть и признался себе, что любит этих детей, как любил бы, будь он им родным батькой.
И тут же Степан увидел, как на детей смотрит Настя. Не украдкой, не напоказ — просто так, как смотрят те, кому они уже принадлежат душой.
Увидел и Аксинью, кормилицу, что была с ними днем и ночью, кивнул смущенно — влетел в хату и даже не поздоровался.
И вдруг до него дошло — ясно, просто, без слов:
жизнь уже все устроила.
Все стоят на своих местах, и ломать тут ничего не надо.
Эта мысль так поразила его, что он стремительно вышел из светлицы. В хате уже были мать и отец, Лиза, бабка Лукерья. Степан остановился перед ними, не пряча глаз, и сказал ровно, твердо, будто давно это в себе решил:
— Бать, мать… я тута остаюси. С робятами. Любы оне мене.
И будто плотину прорвало. Все сразу загалдели. Лиза заплакала навзрыд. Дарья тоже утерла глаза, да так и не смогла сдержаться. Поднялась суета, шум, говор — не тревожный, не злой, а живой, теплый.
Как в большой, дружной семье, где беда уже была, а теперь жизнь, скрипя, да все-таки пошла дальше.
Дарья на мгновение замерла, будто слова эти ударили ее не в слух, а прямо в сердце. Она еще раз оглядела хату — детей, Лизу, Степана, Настю, бабку Лукерью, — и вдруг ясно, до боли поняла, что все это уже не временное, не случайное, не «на пару дней». Все здесь теперь по-настоящему, и также будет дальше.
Она медленно опустилась на лавку, руки ее бессильно легли на колени.
— Федь… — тихо начала она, без напора, а как-то растерянно. — А ежели Степа тут останетси… то мы ж одни у Кукушкино… и вправду одни… останемси
Федор не ответил сразу. Стоял, глядел в сторону, будто что-то считал внутри себя — годы, зимы, дороги, реки, что вот-вот станут льдом. Потом только тяжело вздохнул.
— Одни… — повторил он негромко, эхом вторя жене.
И в этом «одни» было столько тишины, что у Дарьи снова дрогнул голос. Она не выдержала и вдруг заплакала, спрятав лицо в ладонях.
— Я ж думала… — всхлипнула она. — Степушка наш… женитси… детки пойдуть… и мы при деле… при унуках… А теперича… чевой нам-то?
Федор хотел было что-то сказать, но сзади раздался знакомый спокойный голос:
— Цыц, Дашка.
Все обернулись. В дверях стоял дед Тихон. Как всегда — тихо, будто не вошел, а просто оказался тут. Взгляд был ровный, без суеты, но тяжелый по-стариковски.
— Такие дела с наскоку не делаютси, — сказал он негромко. — Живитя нонче ден пять у моей хате, аль скока хотитя, пока река есть. А там — видно будеть.
Дарья всхлипнула:
— Да как жа, дед… зиму ж пережить… одни…
— Не одни, — спокойно перебил Тихон. — У вас и деревня, и люди рядом, и мы чрез реку. А зиму… зиму надоть не боятьси, а пережить. Как усе переживають.
Он чуть повернул голову к Федору:
— Корову сюда вести надоть. Чрез лес Митрофан знаеть дорогу. Он и проведеть. И самя по реке по весне. Усе как у людей.
Дарья подняла на него заплаканные глаза:
— Да как жа енто… усю зиму…
Дед тихо выдохнул, будто уже устал от этих вопросов:
— Усю зиму не усю жисть. Живи да жди. Время оно, Дашка, не стоить на месте-то. Оно идеть. И проходить. От так.
— Дед… — начала было Дарья.
Но Федор поднял руку, будто ставя точку:
— Цыц, кому сказал. Дед дело говорить.
И в хате как-то сразу стало тише. Не потому что спор закончился, а потому что решение, еще не до конца осознанное, уже начало складываться само собой — как складывается зима из первых холодных ночей.
Дед вошел в горницу медленно, как входил всегда — будто не просто переступал порог, а вместе с ним приносил тишину с улицы. Он не сказал ни слова сразу. Подошел к столу, опустился на лавку и, не спеша, оглядел всех. Потом коротко кивнул, знаком приглашая сесть всех.
И этого одного кивка хватило. Сели все сразу, будто так и было положено. У деда была какая-то тихая сила — не громкая, не грозная, а такая, от которой не отвернешься. И потому все невольно замолчали, глядя на него.
Он немного помолчал, словно собирая мысли, и начал снова говорить негромко, ровно:
— Ить у нас как — Митрофан с Марфой и двумя робятами… да чую, што на том Марфа не остановитси, да и Митька не позволить.
Марфа покраснела и опустила голову.
— Галя с Ваняткой… — дед сделал паузу, задержал взгляд. Подумал — говорить ли дальше, но решил не трогать лишнего. Про Галю он давно понял: тяжелая она, да сама не открывается. А коли молчит — значит, так ей легче. Так надо. Дело деликатное.
Он перевел взгляд дальше:
— Лукерья… Настя… Аксинья с робятами… Лиза с Настенькой и Тишкой… Степка от таперича…
Он чуть прищурился.
— Тута и вовся тесно.
В хате стало еще тише, чем было до того.
— Я с Мишаней… — продолжил он спокойно. — У мене просторней усего. Дажа ежеля Федька с Дашкой у мене поселятси… растеть приют наш. Растеть. Думали ли мы с Наськой, што так будеть? Нет. Так от!
Дед обвел всех испытующим взглядом:
— Надобно хату рубить. Для новой семьи.
Он сказал это просто, как о деле, которое уже решено где-то выше людей. Потом дед поднял глаза — прямо на Настю и Степана.
Она мгновенно вспыхнула, опустила голову. Сердце у нее забилось так, будто сейчас выскочит наружу. Степан же не понял ничего — только почувствовал, что на него смотрят иначе, чем обычно, но смысла не уловил.
Дед ничего не добавил и уж тем более не собирался раскрывать тайну, коль Настя сама о ней молчала. Пусть молчит — ее выбор. Но старик ведал другое — носит она дитя под сердцем от насильника. Степан еще все узнает, в свое время.
«Вот и проверка Степке будет», — спокойно подумал дед.
И в эту же секунду хата будто ожила — кто-то выдохнул, кто-то зашевелился, и радостный, шумный гомон поднялся разом, как волна.
Но вдруг Лиза, не выдержав, резко поднялась. Подошла к деду, рухнула на колени и схватила его за край рубахи:
— Деда… токма не гони мене… токма не гони… дозволь тута остатьси… с вамя. Никада я не ведала, што такоя семья. Никада. Батьку медведь задрал, я ишо у мамки у пузе была. Мамка померла, я ишо под лавку у полный рост помещаласи. Бабки не стало, у мене ишо молоко на губах не высохло. И муж мой рано мене оставил одну с Катей, таперича и яе нету. А тута семья, хата теплыя. Дед, дозволь у печи вашей ишо теплом отогретьси. Ну хочь чутка! А?
Дорогие мои! Пока Вы поддерживаете меня, я принимаю решение вести канал дальше.
поддержать можно здесь
Продолжение
Татьяна Алимова