Не родись красивой 229
Общежитие встретило его тяжёлым запахом сырости, сапог, железной пыли и мужского жилья, где всё общее, всё наспех, всё без уюта. Спальня оказалась большой комнатой с высоким потолком и мутноватыми окнами, через которые свет падал как-то скупо, будто и он здесь был казённый. В три ряда стояли двадцать кроватей — железных, одинаковых, застеленных серыми одеялами. Больше в комнате почти ничего не было. У стены примостился общий шкаф, потрёпанный, с перекошенными дверцами. Возле кроватей — одна тумбочка на двоих. И всё.
Впрочем, этого и впрямь хватало. Много вещей ни у кого не было.
Здесь жили такие же, как он, бывшие детдомовцы — парни, только-только начинавшие свой трудовой путь. У одних узелки были ещё беднее, чем у него. У других имелась лишняя рубаха или телогрейка. У третьих и того не было. Кто-то донашивал казённое и старое, кто-то по вечерам сидел с иголкой, пришивая ворот к рубахе, чтобы та не расползлась окончательно.
В первый вечер Митька молча оглядывался. Рядом укладывался веснушчатый парень с короткой шеей и сильными руками.
— Новенький? — спросил он, запихивая под кровать стоптанные ботинки.
— Ага.
— Я Васька.
— Митька.
— Из детдома?
— Из него.
Васька понимающе кивнул.
— Тут почти все такие. Не пропадёшь.
Сказано это было просто, без жалости, почти с равнодушием. Но в этих словах всё же чувствовалось что-то поддерживающее. Митька только коротко кивнул в ответ и принялся развязывать свой узелок.
На работу его определили учеником к токарю.
Старшего звали Арсений Петрович. Был он сухой, жилистый, с серым, всегда будто запылённым лицом, с маленькими прищуренными глазами и жёстким голосом. На Митьку он посмотрел в первый день мельком, сверху вниз, будто сразу оценил и руки, и плечи, и упрямство во взгляде.
— Ну что, ученик, — сказал он, — рот разевать некогда. Смотри и запоминай. У токаря голова раньше рук должна работать.
Цех ошеломил Митьку.
Шум стоял такой, будто всё вокруг жило железной, грохочущей жизнью. Станки ревели, скрежетали, свистели. Воздух был густой от горячего металла, масла, стружки, угольной пыли и пота. Люди говорили громко, почти кричали, иначе друг друга было не услышать. Всё двигалось, вертелось, сыпалось, гремело. Первые часы у Митьки голова шла кругом. Казалось, сам пол под ногами дрожит от этого беспрерывного металлического гула.
— Чего застыл? — резко окликнул его Арсений Петрович. — Подходи ближе. Глазами учись.
И Митька подошёл.
Сначала ему только и позволяли, что смотреть, подавать инструмент, убирать стружку, носить заготовки, вытирать станину, следить, где и что лежит. К вечеру поясница у него ломила так, будто по ней били палками, ладони горели, а ноги налились свинцом. Но он не жаловался.
Арсений Петрович замечал это.
— Устал? — как-то спросил он, не оборачиваясь.
— Нет.
— Врёшь, — спокойно ответил токарь. — Устал. Все в первый месяц устают. Тут тебе не за столом сидеть.
Митька промолчал.
— Только ты смотри, — продолжал тот, — не форси. Токарное дело спешки не любит. И спячки – тоже. Зазеваешься — без пальца останешься.
Эти слова Митька запомнил особенно крепко.
К вечеру Митька возвращался такой уставший, что ему казалось, будто тело больше не его. Руки дрожали от напряжения. В ушах всё ещё стоял цеховой шум. Пальцы пахли железом и маслом. Даже хлеб, который он жевал за столом, отдавал металлом, потому что этот вкус будто въелся в него изнутри.
Но вместе с усталостью приходило и другое чувство.
Он работал. По-настоящему. Не прятался. Не побирался. Не ждал, что кто-то за него решит. В конце месяца, когда выдали расчёт, Митька долго держал деньги в ладони и смотрел на них так, будто они были не бумажками и монетами, а доказательством: он встал на ноги.
— Ну что, богатый стал? — хмыкнул Васька, заглянув через его плечо.
— Ага, — ответил Митька, и вдруг сам улыбнулся.
— Смотри в кабак не ходи. Тут хмельных любителей быстро к земле прижимают.
— Мне ни грамма не надо.
— Ишь ты, — протянул Васька. — Значит, правильный.
А по ночам, когда общежитие утихало, когда в темноте слышалось сопение, редкий кашель, скрип кроватей и кто-то во сне бормотал невнятное, Митя лежал на спине, заложив руки под голову, и думал.
Думал о заводе. О том, как научится. Как перестанет быть только подручным. Как сам встанет у станка. Как будут его уважать. Как появится больше денег.
Думал о Полине. О том, как докажет ей, что он человек, который может постоять сам за себя и за свою жизнь. Иногда вспоминал Лену. Иногда — Верхний Лог. И все эти мысли, тяжёлые и светлые вместе, определяли его будущее.
Иногда Митя наведывался в детдом. Не часто — работа выматывала, да и в общежитии после смены иной раз хотелось только одного: упасть на кровать и не слышать больше ни цехового гула, ни людских голосов.
Своими для него там оставались многие мальчишки, с кем делил хлеб, холод, мастерскую, наказания, скуку и первые свои трудные годы. С некоторыми можно было перекинуться словом, посмеяться, вспомнить что-нибудь. Была и другая причина, та самая, о которой он никому прямо не говорил: хотелось узнать, как поживает Лена.
У знакомых мальчишек он осторожно, будто между прочим, расспрашивал о ней.
— Ну что, — спрашивал он, — жива ваша барыня?
— Это ты про Ленку, что ли? — ухмылялся кто-нибудь.
— А хоть бы и про неё, — отвечал Митька.
И по тону его сразу было ясно: шутки тут лучше не затягивать.
Однажды он подозвал к себе Гошу — шустрого, юркого парня с вечно бегающими глазами. Гоша был из тех, кто умел быть сразу везде, всё видеть, всё знать и вывернуться из любой передряги, если не за просто так, то за выгоду.
— Слышь, Гошка, — сказал ему Митька, отведя за угол сарая. — Ты за Ленкой приглядывай.
Тот сразу прищурился.
— Это с чего вдруг?
— С того. Чтоб никто её не задевал. Понял?
Гоша повёл плечом.
— А мне-то что с того?
Митька уже ждал этого вопроса. Он сунул руку в карман и, сжав в пальцах несколько монет, коротко звякнул ими.
— А с того, что не задаром.
Гошины глаза тут же оживились.
— Так бы сразу и говорил. А то приглядывай...
— Я тебе сказал, — жёстко проговорил Митька. — Чтоб не обижали. И сама чтоб не ходила, где попало, одна. Если кто полезет — скажешь мне.
Гоша быстро закивал.
— Да чего там. Буду глядеть. Хоть днём, хоть ночью.
— Ночью не надо, — буркнул Митька, но всё же усмехнулся. — Смотри только, не проболтайся.
— Да я что, дурак? — обиделся Гоша. — Я своё дело знаю.
Лена привыкала к новой жизни. Привыкла к тому, что в коридоре на неё уже не косятся с прежним злым любопытством. Что никто не выхватывает у неё вещи, не толкает в плечо, не шепчет гадостей за спиной так, чтобы она слышала. Привыкла и к тому, что Гоша то и дело оказывается где-то поблизости, будто случайно. Он подходил к заданию со всей серьезностью. За настоящие деньги можно было и потрудиться.
— Ты, Ленка, не шатайся одна в кладовку, — говорил он, сплёвывая в сторону. — А то тут народ всякий.
— Какой народ? — удивлялась она.
— Всякий, — важно отвечал Гоша. — Ты можешь и не знать, а мне виднее.
Лена сперва не понимала, с чего вдруг такая забота. Потом начала догадываться. И когда в очередной раз увидела Митю с Гришкой во дворе, сразу всё поняла.
— Это ты? — спросила она тихо при встрече.
— Что — я? — сделал он вид, будто не понимает.
— Это ты их попросил... чтобы меня не трогали?
Митька помолчал, отвернулся.
— Ну попросил.
— Зачем?
Он посмотрел на неё сердито, даже почти зло — просто потому, что смутился.
— Дура ты, что ли? Затем.
Лена ничего не ответила. Только улыбнулась едва заметно, и от этой улыбки у него почему-то сразу стало жарко спине.
Теперь в детдоме знали: Ленку трогать не стоит. Не потому, что она сама вдруг стала сильнее или смелее. А потому, что за ней стоит заступник. Пусть уже не живущий здесь, пусть приходящий нечасто, но такой, чьё имя и без того звучало весомо. Митька успел заработать себе репутацию человека не пустого, не болтливого и не слабого. А с теми, за кем стоит кто-то такой, лишний раз связываться не любили.
Гоша же свои копейки отрабатывал на совесть. Стоило только кому-нибудь чересчур весело хмыкнуть в сторону Ленки, как он тут же оказывался рядом.
— Ты это... полегче, — говорил он. — А то знаю я одного, кому это не понравится.
— Да иди ты, — огрызались иногда на него.
— И пойду, — соглашался Гоша. — Только потом не обижайся.
Лена знала не всё, но главное понимала. С ней теперь ничего не могло случиться. Не потому, что детдом внезапно стал добрым местом. Нет. Просто в этой неласковой, грубой жизни у неё появился человек, который, даже живя уже в другом конце города, всё равно стоял за её спиной невидимой, но крепкой стеной.
И от этого на душе у неё становилось спокойнее.
**
Наступил сентябрь. Митя знал, что Полина должна приехать к началу учёбы, и с самого утра в нём жило беспокойное, почти мальчишеское нетерпение. После работы направился к Мироновым.
Волновался, поэтому подойдя к дому, остановился. Нужно было перевести дыхание. И только потом оказался перед знакомой дверью.
Шаги за дверью были лёгкие, быстрые. Дверь распахнулась.
Митька замер
Продолжение.