Когда через полчаса безмерно уставшая, вымотанная до предела Евгения наконец вернулась в подсобку, её маленький Рома уже крепко спал на матрасе, свернувшись калачиком под старым, выцветшим пледом, и тихонько, надрывно посвистывал во сне. Маме о своих подвигах и об увиденном он ничего не сказал — в его детской, наивной голове крепко засела одна-единственная, но очень сильная мысль: если он сейчас заговорит про эти страшные деньги, то злые и опасные люди обязательно снова придут и навсегда заберут его маму, а он этого не переживёт.
Тем временем наступил самый главный, ответственный и решающий во всей этой истории день презентации. Утро выдалось хмурым, пасмурным и неприветливым, зато в огромном, парадном конференц-зале столичного филиала компании было светло, торжественно и празднично, как в оперном театре, от множества огромных, сверкающих хрустальных люстр и зеркальных стен. За длинным, полированным столом из натурального красного дерева в полном составе собралась буквально вся финансовая и управленческая элита компании: ведущие топ-менеджеры столицы и регионов, руководители ключевых департаментов и, конечно же, сам главный учредитель и владелец многомиллиардного бизнеса — строгий, седовласый и непроницаемый, как каменное изваяние, Пётр Сергеевич Корозин.
В центре зала, у массивной трибуны, украшенной логотипом компании, навытяжку стоял Борис Ильич, одетый в свой самый дорогой, безупречно выглаженный итальянский костюм. Его лоснящееся, одутловатое лицо было покрыто крупными каплями пота, которые он то и дело вытирал дрожащей рукой, но он изо всех сил старался держаться максимально уверенно, гордо и непринуждённо. В правом ухе у него был плотно, почти незаметно для посторонних глаз вставлен крошечный, невидимый микронаушник, соединённый по защищённому каналу с ноутбуком и микрофоном в подсобке.
В это же самое время в душной, пыльной и тесной подсобке на другом конце здания, сжавшись в комок на перевёрнутом ящике, сидела бледная, как мел, Евгения. Перед ней на старом, видавшем виды ноутбуке светился бледным светом экран, на котором были открыты все подготовленные ею сложнейшие расчёты, таблицы и графики. На её голове была надёжно закреплена профессиональная гарнитура с чувствительным микрофоном. Она чувствовала, как от страха и дикого напряжения у неё трясутся поджилки и немеют пальцы.
— Проверка связи, — громким, уверенным шёпотом произнёс Борис Ильич, делая вид, что поправляет свой безупречный, шёлковый галстук, а на самом деле проверяя наушник. — Ты хорошо меня слышишь, моя дорогая уборщица? Только попробуй запнуться или замолчать на полуслове, сразу вспомни про своего Ромку. Его путёвка в детский дом уже готова, ждёт только моего звонка.
— Я вас отлично слышу, — едва шевеля побелевшими губами, дрожащим, еле слышным шёпотом ответила Евгения, чувствуя, как по щекам против воли покатились горькие слёзы отчаяния и бессилия.
— Открывай первый слайд на проекторе и начинаем потихоньку. Начнём с общего, макроэкономического обзора, как мы договаривались.
— Уважаемые коллеги, дамы и господа! — громко, торжественно и с пафосом начал Борис Ильич, обращаясь к замершему в ожидании собранию. — Сегодня я представлю вашему вниманию не какой-то там очередной скучный финансовый отчёт, я представлю вам самое настоящее, долгожданное спасение всей нашей империи от неминуемого краха и банкротства!
— Читайте текст, пожалуйста, с экрана дословно, не пытайтесь ничего добавлять от себя, — нервно, сбивчиво зашептала Евгения, едва сдерживая рыдания. — Повторяйте за мной: анализ текущей волатильности рынка логистики и грузоперевозок показывает устойчивый спад спроса не менее чем на пятнадцать процентов.
Борис Ильич, как послушная, хорошо выдрессированная марионетка, механически, слово в слово повторял за Евгенией каждую фразу, иногда путаясь в цифрах и терминах, но в целом пока всё шло относительно гладко и ровно. Он ловко, хотя и с заметным трудом, переключал слайды на проекторе, сыпал сложными экономическими терминами с умным видом. И сам Пётр Сергеевич Корозин, сидящий во главе стола, временами одобрительно кивал, потирал свой подбородок и делал пометки в блокноте.
— Это звучит уже гораздо убедительнее, Борис Ильич, — наконец произнёс учредитель, снимая очки и пристально глядя на докладчика. — Я впечатлён вашим глубоким анализом. Но давайте-ка перейдём, пожалуйста, ближе к конкретике, к делу. Объясните мне простым, доступным языком: как именно вы планируете нивелировать, то есть сгладить, кассовые разрывы и резкие колебания бюджета в следующем отчётном квартале при условии, что мы сохраним наш текущий штат без массовых сокращений?
Борис Ильич замер на секунду, напряжённо ожидая подсказки от своей подпольной «говорящей головы».
— Быстро отвечайте следующее: мы оперативно внедрим систему факторинга с полным регрессом и пересмотрим текущие, устаревшие условия отсрочки платежей абсолютно для всех ключевых клиентов, — моментально, скороговоркой зашептала Евгения. — И покажите им график номер четыре, он у нас основной.
Борис Ильич глубоко вздохнул, выпрямил спину и уверенно, глядя прямо в глаза Корозину, отчеканил:
— Выход из этой непростой ситуации я вижу один, Пётр Сергеевич: мы в самые кратчайшие сроки внедрим систему факторинга с полным регрессом, а также принципиально пересмотрим условия отсрочки платежей для всех наших ключевых клиентов, — он нажал на кнопку пульта дистанционного управления. — Вот, прошу взглянуть на экран, график номер четыре наглядно демонстрирует эффективность этого подхода.
Но именно в этот самый драматичный, переломный момент дверь в тесную, захламлённую подсобку, где сидела Евгения, с оглушительным треском и грохотом распахнулась от сильного удара ногой. Женщина от неожиданности громко вскрикнула и резко обернулась на шум. На пороге, тяжело дыша и злобно сверкая воспалёнными, безумными глазами, стоял её бывший муж, Виктор. Его кулаки были судорожно сжаты, а всё тело тряслось от переполнявшей его ярости и алкогольного опьянения.
— Ага, значит, вот где ты, стерва, прячешься от меня! — заорал он, делая шаг вперёд. — Думала, если спряталась в этой вонючей конуре, я тебя не найду? Нет, дорогая, фигушки! Время, которое я тебе дал, давно вышло! Где мои бабки, я тебя спрашиваю? Где моё бабло, Женя?
— Виктор, ради бога, уйди немедленно, я тебя очень прошу, — в полной панике закричала Евгения, срывая с головы гарнитуру с микрофоном и вскакивая на ноги. — Пожалуйста, мне сейчас никак нельзя прерываться, от этого зависит практически вся моя дальнейшая жизнь и здоровье Ромы!
— Кончай меня тут жалобить, хватит истерику разыгрывать! — рявкнул Виктор, бросаясь к ней и хватая за плечо. — Мне сегодня, если я не отдам свой долг, эти серьёзные люди ноги переломают, понятно тебе? Ты, говорят, спишь с этим вашим жирным директором, у тебя, наверное, уже полные карманы денег от него, шлюха! Так давай их сюда, немедленно!
— Да какие деньги, ты в своём уме? Нет у меня ничего, ничего! Я просто механически диктую ему чужой текст, он меня заставил под угрозой! — Евгения попыталась закрыть собой от него ноутбук и проектор, но куда там — против пьяного, разъярённого мужика ей было не совладать.
— Ах ты, дрянь последняя, гадина неблагодарная! — в бешенстве заорал Виктор, с размаху оттолкнув её в сторону. — Ничего от тебя добром не дождёшься, пока по-хорошему не попросишь!
Виктор, не помня себя от ярости и обиды, грубо, с силой оттолкнул Евгению в сторону, так что она, споткнувшись о ведро, едва удержалась на ногах, схватил хрупкий ноутбук со стола и, не раздумывая ни секунды, со всей дури швырнул его об бетонный пол под ноги. Раздался противный, хрустящий звук ломающегося пластика и трескающегося стекла — экран разлетелся на сотни мелких осколков, посыпались искры, и связь с конференц-залом мгновенно, навсегда оборвалась.
В микронаушнике главного докладчика, Бориса Ильича Сверидова, в то же самое мгновение воцарилась мёртвая, гробовая, звенящая тишина. В огромном, набитом людьми конференц-зале директор филиала застыл на месте с глупым, вытянутым лицом и открытым ртом, так и не закончив свою эффектную мысль. Его правая рука, занесённая для красивого, торжественного жеста, безвольно, как плеть, повисла вдоль туловища.
— Алло, Евгения Петровна? Мельникова? Ты меня слышишь, чёрт возьми? — едва шевеля пересохшими губами, судорожно, истерично зашептал он, пытаясь изобразить приступ внезапного кашля, чтобы прикрыть микрофон рукой. — Ну отвечай же, гадина, отвечай немедленно, я кому сказал!
Абсолютная, ледяная тишина в ответ.
— Борис Ильич, что-то случилось? — нахмурившись, спросил Корозин, чутко уловив заминку в выступлении. — Мы все здесь терпеливо ждём. Вы на секунду остановились на факторинге. Так где же продолжение вашей гениальной стратегии выхода из кризиса? И объясните нам, пожалуйста, формулу рисков, которую вы только что вывели на экран, а то у нас в зале, знаете ли, не все профессора экономики собрались.
Борис Ильич вдруг не просто побледнел — он стал белее, чем белоснежная рубашка, которая предательски промокла насквозь от выступившего пота. Пот буквально градом катился по его одутловатому, безвольному лицу, заливая глаза и капая на пиджак. Он в панике, как затравленный зверь в углу, уставился на огромный монитор перед собой, где красовалась сложнейшая, многоуровневая математическая модель, и в этот самый миг до его затуманенного страхом сознания наконец отчётливо и неумолимо дошло: всё, это конец.
— Формулу? — жалким, писклявым, почти бабьим голосом, которого он сам от себя никогда не слышал, переспросил директор, нервно облизывая пересохшие губы. — Да, конечно, формулу, сейчас… формула, видите ли, Пётр Сергеевич, это такое дело… обстановка, она очень сложная, и мы, мы, безусловно, должны, мы просто обязаны, понимаете…
— Что именно мы обязаны? Я вас внимательно слушаю, Борис Ильич. Излагайте ваши мысли чётко, внятно и по делу, а не занимайтесь пустым словоблудием, — не выдержал хозяин компании, в голосе которого послышались стальные, раздражённые нотки, не предвещающие ничего хорошего.
— Мы обязаны, уважаемые коллеги, больше, значительно больше работать и, соответственно, гораздо меньше, скажем так, кушать, — глупо, совершенно невпопад ляпнул Борис Ильич, просто первое, что пришло ему в пересохшую, опустевшую голову. — Да-да, именно! Тотальная, жёсткая экономия на корпоративных обедах, повсеместно переводим сотрудников на воду из-под крана, отменяем доставку кулеров. И ещё: если каждый из нас без исключения будет пахать не по восемь, а по двенадцать — пятнадцать часов в сутки без выходных, то тогда, и только тогда, кривая рентабельности сама собой, волшебным образом поползёт вверх!
По огромному залу прокатился изумлённый, недоумённый гул возмущения и откровенного смеха. Топ-менеджеры и региональные руководители, собравшиеся в зале, начали изумлённо переглядываться, крутить пальцами у виска и громко, уже не таясь, перешёптываться. Некоторые откровенно ухмылялись, глядя на посеревшего директора.
— Вы вообще в своём уме, Борис Ильич? Вы это серьёзно сейчас нам предлагаете? В двадцать первом веке? — раздались возмущённые, саркастические голоса из разных концов стола.
Корозин тем временем медленно, с достоинством, но очень тяжело поднялся со своего кресла во главе стола, опираясь на подлокотники. Его голос, когда он заговорил, звучал как лязг заточенного металла.
— Немедленно прекратите этот жалкий, недостойный балаган. Что за чушь вы тут несёте, позвольте вас спросить, Борис Ильич? Это и есть, по-вашему, тот самый гениальный антикризисный план, которым вы меня так вдохновили на прошлой неделе? Отвечайте прямо сейчас, без уверток. Как, чёрт возьми, работает эта ваша формула, которую вы сами же вывели на экран и не можете внятно объяснить?
— Пётр Сергеевич, родненький, всё дело в этой проклятой мигрени, честное слово! — взмолился вдруг Борис Ильич, хватаясь обеими руками за голову и мелко засеменив на месте. — Я совершенно переутомился, несколько ночей подряд не спал, всё для компании родной старался, вы же знаете. У меня в глазах темнеет, в ушах шумит, я элементарные цифры, таблицу умножения забыл напрочь! Извините ради бога, мне, видимо, срочно нужен врач, скорая помощь!
— Достаточно! Хватит этого унизительного, жалкого цирка с конями! — раздался вдруг с самого дальнего конца огромного зала спокойный, твёрдый, властный голос, который перекрыл весь этот шум и гам.
Все головы как по команде резко обернулись на звук. Тяжёлые двери конференц-зала распахнулись, и внутрь быстрым, уверенным шагом вошёл… курьер. Но, к всеобщему шоку и потрясению, это был уже совсем не тот сутулый, немного застенчивый и неуклюжий молодой парень в потёртых джинсах, который только на днях приносил в отделы почту и разливал кофе. Сейчас Денис шёл по мраморному полу ровно, с гордой, чеканной военной выправкой. На нём сидел безупречно сшитый, как с иголочки, дорогой, тёмно-синий костюм от лучшего итальянского портного, белоснежная рубашка, а на ногах сверкали лаковые туфли. Его приветливые, всегда смеющиеся карие глаза сейчас горели холодной, стальной, безжалостной решимостью и силой.
— Ты?! — вытаращив глаза, не своим голосом, удивлённо выпалил Борис Ильич, узнав наконец своего «курьера». — Какого чёрта тебе здесь нужно, мальчик? Это закрытое совещание высшего руководства, вход посторонним строго воспрещён! Охрана, в зал! Немедленно вышвырните этого наглого оборванца и самозванца вон отсюда, сию секунду!
— Молчать! Сидеть всем! — ледяным, непререкаемым тоном, от которого мороз пошёл по коже, приказал Денис, сверля взглядом струхнувшего директора. И в его низком, спокойном голосе было столько твёрдой, врождённой власти, что Борис Ильич, как подкошенный, мгновенно замолк и послушно, будто нашкодивший школьник, плюхнулся обратно в кресло, вжав голову в плечи.
Денис подошёл вплотную к столу учредителей и, обращаясь ко всем присутствующим, громко, отчётливо, не повышая голоса, произнёс:
— Дядя, я вынужден тебя огорчить, но этот напыщенный индюк напротив — наглый, циничный лжец, отъявленный вор и абсолютная, бездарная управленческая пустышка, каких свет не видывал. Этот план, который он вам сейчас презентует под видом своего, писал вовсе не он. Да он, к вашему сведению, даже простую таблицу умножения без четырёх ошибок рассказать не способен, не то что вывести такие сложные макроэкономические формулы!
По залу, как электрический разряд, пронёсся коллективный вздох изумления и недоверчивого шёпота. Борис Ильич начал часто, судорожно хватать ртом воздух, как выброшенная на песок рыба, и побелел до синевы.
— Дядя? — дрожащим, срывающимся голосом пискнула Маргарита, которая сидела в первом ряду, вцепившись в свою сумочку, и готовилась к своему коронному выходу с обвинением в воровстве.
Продолжение: