Пётр Сергеевич Корозин, к удивлению всех присутствующих, ничуть не удивился, а лишь устало потёр пальцами переносицу, как человек, который только что избавился от жестокой мигрени.
— Что ж, Денис, я так и знал. Я вообще с самого начала подозревал, что здесь что-то нечисто, — тяжело вздохнув, сказал учредитель. — Ты уже собрал достаточно неопровержимых доказательств для того, чтобы мы наконец-то навели порядок в этом змеином гнезде и расчистили эти авгиевы конюшни?
— Более чем, дядя. У меня всё готово, — коротко, по-деловому кивнул Денис и быстрым шагом направился к побледневшему, посеревшему директору. — А теперь, господа, прошу внимания, небольшое разоблачение. Для тех, кто ещё не в курсе событий, меня зовут Денис Андреевич Корозин. Я являюсь родным племянником Петра Сергеевича и, соответственно, одним из основных соучредителей и совладельцев этого многомиллиардного холдинга. Последние два с половиной месяца я работал здесь, в этом филиале, под видом простого курьера, чтобы в подробностях выяснить реальную причину, по которой наша когда-то самая доходная, образцовая компания стремительно, день ото дня катится в пропасть и несёт колоссальные убытки. И я, смею вас заверить, эту причину выяснил досконально.
С этими словами Денис достал из кармана пиджака небольшую флешку, решительно подошёл к трибуне, бесцеремонно отодвинув плечом всё ещё не пришедшего в себя трясущегося Бориса Ильича, и вставил накопитель в компьютер.
— А теперь, господа хорошие, прошу обратить самое пристальное внимание на этот большой экран, — уверенно, чеканя каждое слово, скомандовал он, взяв в руки пульт дистанционного управления.
Через мгновение на огромном, во всю стену, дисплее вместо скучных финансовых графиков и сухих таблиц появилась чёткая, кристальная, как в прямом эфире, запись с камеры скрытого видеонаблюдения, которая была искусно замаскирована в кабинете директора филиала. Качество записи было безупречным. На экране было отчётливо видно, как Борис Ильич хватает за дрожащую руку заплаканную, испуганную Евгению.
— Ты, грязная поломойка, будешь диктовать мне на совете каждое слово, ясно? — шипел, брызгая слюной, директор, и его голос громко разносился на весь зал. — А если откажешься — я лично подброшу тебе наркоту и посажу на десять лет, а твоего сопляка отправлю в самый страшный детдом, где он сгниёт заживо!
— Чушь, всё это ложь и дешёвый монтаж! Профессиональная подделка! Это не я! — жалобно, по-бабьи заскулил Борис Ильич, сползая по стенке трибуны прямо на пол.
— А вот ещё один бесценный шедевр вашего творчества, господин «вице-президент», — хладнокровно, с презрением произнёс Денис, нажимая на пульте следующую кнопку.
По залу громко, отчётливо зазвучала следующая аудиозапись. На этот раз все ясно услышали кокетливый, слащавый голосок главного бухгалтера Маргариты Золотарёвой: «Боря, дорогой, я перевела тебе на подставную фирму полмиллиона рублей чистыми, как договаривались. Всё остальное лежит у меня в сейфе наличными. Завтра мы спокойно перекинем это добро на твой личный офшорный счёт в Швейцарии, как всегда». «Молодец, умница, птичка моя, — раздался следом басовитый, самодовольный голос Бориса Ильича. — Старый, слепой козёл Корозин до самого смертного часа ничего не заметит, он же вообще ни во что не вникает, только по заграницам разъезжает».
Пётр Сергеевич, до этого сохранявший выдержку и спокойствие, буквально побагровел от гнева и нахлынувшего стыда, сжав подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев.
— Служба безопасности! — громовым, раскатистым голосом, от которого задрожали стёкла в люстрах, прогремел Корозин, вставая с кресла. — Немедленно перекрыть и заблокировать все, слышите, все выходы из здания! Не выпускать никого! Немедленно вызвать полицию, отдел по борьбе с экономическими преступлениями и организовать задержание этих господ прямо здесь, на месте преступления.
В огромном конференц-зале в тот же миг началась самая настоящая паника. Маргарита, побледнев как полотно, вскочила со своего места, опрокинув стул и пролив минералку на дорогой костюм соседа. Её холёное, всегда невозмутимое лицо исказила гримаса животного ужаса и отчаяния — она прекрасно понимала, что запахло жареным и шутки кончились навсегда. И в этот самый драматичный, переломный момент тяжёлые, резные двери конференц-зала с грохотом распахнулись вновь. На пороге, с мрачными, непроницаемыми лицами, стояли двое крепких, широкоплечих охранников в чёрной униформе. Они грубо, за локти, втолкнули внутрь упирающегося, грязно и отборно матерящегося на всю залу Виктора, у которого из разбитой губы текла кровь. Следом за ними, едва переставляя ноги и низко опустив голову, вошла сама Евгения. Её лицо было пепельно-серого цвета — таким оно бывает только от пережитого, чудовищного ужаса, запёкшиеся слёзы оставили грязные разводы на щеках, а руки бессильно тряслись мелкой дрожью. Она судорожно обхватывала себя руками, словно пытаясь защититься от невидимого удара, и боялась поднять глаза на собравшуюся в зале элиту, искренне веря в то, что сейчас её саму арестуют как соучастницу грандиозного обмана и подлога.
— Денис Андреевич, разрешите доложить, — громко, чеканя каждое слово, отрапортовал старший группы охраны, бросая короткий взгляд на соучредителя. — Задержали вот этого дебошира прямо в служебной подсобке сотрудницы, когда он пытался скрыться с места преступления. Разбил в щепки дорогостоящую компьютерную технику, буйствовал, угрожал гражданке Мельниковой физической расправой и откровенно вымогал у неё крупную сумму денег.
— Отлично сработано, — жёстко, коротко кивнул Денис, не отрывая настороженного, полного тревоги взгляда от осунувшейся, бледной Евгении, которая дрожала всем телом. — Сдайте этого «героя» и весь остальной сброд полицейским, которые уже подъезжают к зданию. Пусть разбираются по всей строгости закона.
— Уберите от меня свои грязные лапы! Вы вообще знаете, кто я такой? — заорал истошно, брызгая слюной, Виктор, когда его грубо скрутили и поволокли к выходу. — Я её законный супруг, между прочим! Я имею полное право! Она мне ДОЛЖНА, понятно? Она по гроб жизни мне обязана!
Евгения при этих словах сжалась в маленький, дрожащий комочек и закрыла лицо ладонями, готовая в следующую секунду провалиться сквозь землю от невыносимого стыда и унижения перед этими важными, богатыми людьми. И вдруг, совершенно неожиданно для неё самой, к ней медленно, очень осторожно и бережно, словно к раненой, загнанной в угол птице, подошёл сам Пётр Сергеевич Корозин — великий и могучий учредитель, перед которым на совещаниях трепетали и бледнели даже опытные топ-менеджеры, а губернаторы просили о встрече. Он остановился всего в одном шаге от несчастной женщины в грязном синем фартуке, который давно потерял свой первоначальный цвет, и, к всеобщему изумлению, слегка, почтительно склонил перед ней свою благородную седую голову в лёгком поклоне.
— Простите нас великодушно, Евгения Петровна, — мягко, с искренней, неподдельной виной в низком голосе произнёс он, внимательно глядя на неё поверх очков. — Мы все перед вами в неоплатном долгу. Простите, ради бога, за все те унижения, боль и страдания, которые вам пришлось пережить в стенах нашей компании по вине этих подонков. Если бы не ваш гениальный, блестяще проработанный бизнес-план, который я лично, не отрываясь, изучал все эти несколько дней и ночей, наша корпорация неминуемо и очень быстро пошла бы ко дну, утянув за собой тысячи невинных людей. Вы, Евгения Петровна, настоящий, самородный финансовый гений, каких поискать днём с огнём.
Евгения медленно, не веря собственным ушам, подняла на главного начальника свои заплаканные, покрасневшие глаза. Её губы беззвучно зашевелились, но она не могла выдавить из себя ни слова.
— Я всего лишь... я просто хотела от всей души помочь... и спасти своего сыночка, Ромочку... — едва слышно, одними губами прошептала она, чувствуя, как к горлу подкатывает новый, неудержимый ком рыданий, на этот раз от неожиданного облегчения и нежности.
— О, не верьте ей, не верьте, Пётр Сергеевич! — вдруг пронзительно, на грани истерики заверещала Маргарита, которая до этого момента сидела тише воды ниже травы. Хитрая и расчётливая бухгалтер в одно мгновение поняла, что ей уже абсолютно нечего терять, и решила во что бы то ни стало утянуть за собой на дно эту ненавистную конкурентку. — Она самая настоящая, отъявленная воровка и мошенница! Какая она финансист или гений? Грязная, продажная поломойка из помойки! Она обворовала меня и компанию! Она украла из моего сейфа пятьсот тысяч рублей наличными! Вы можете проверить, я не вру!
— Маргарита, немедленно замолчите, сейчас же! — рявкнул на неё Корозин, сверкнув глазами. — Воровство и мошенничество здесь доказано только с вашей стороны, и вы за это ответите по всей строгости закона.
— Нет, вы обязаны, вы просто обязаны проверить сейчас же! — билась в истошной, настоящей истерике главбух, тыча накрашенным, дрожащим ногтем в сторону притихшей Евгении. — Проверьте её старую, рваную сумку, я собственными глазами видела, как она сунула туда мои деньги! Обыщите её немедленно, и вы сами, своими глазами, все увидите, какая она на самом деле, эта святая невинность!
Все присутствующие в зале напряжённо, затаив дыхание, следили за этой неожиданной, ужасной сценой. Начальник личной охраны, высокий плечистый мужчина с короткой стрижкой, вопросительно посмотрел на Дениса. Молодой Корозин, чуть помедлив и оценив взглядом всю обстановку, коротко, едва заметно кивнул, давая молчаливое добро на обыск. Один из охранников тут же вышел из зала и через минуту вернулся, осторожно неся в руках старенькую, потёртую до дыр и потрескавшуюся во многих местах дамскую сумочку Евгении из дешёвого кожзаменителя, заляпанную пятнами хлорки.
Не глядя ни на кого, охранник решительно вытряхнул всё её содержимое прямо на огромный, полированный стол из красного дерева, на котором только что лежали документы многомиллионных контрактов. В наступившей гробовой, абсолютной тишине на дорогую поверхность с глухим стуком упали старый, потрёпанный кошелёк, связка ржавых ключей на канцелярской скрепке, несколько помятых, пожелтевших чеков из дешёвой круглосуточной аптеки, детский ингалятор для астматика, потрёпанная упаковка самых дешёвых, неэффективных таблеток от кашля. И больше — абсолютно ничего. Никаких пачек с деньгами, даже намёка на крупные купюры.
Маргарита, которая только что торжествовала победу, вдруг вытаращила глаза, и её холёная челюсть отвисла почти до самой груди.
— Как... где они? Куда они пропали? — забормотала она, путаясь в собственных словах и судорожно оглядываясь по сторонам. — Я же сама их туда... То есть, это она, это она их перепрятала! Наверняка успела переложить, пока я...
— Маргарита Сергеевна, я вам не завидую, — холодно, с откровенным, ледяным презрением оборвал её лепет Денис. — Думаю, сотрудники полиции, которые сейчас уже поднимаются сюда по лестнице, с большим удовольствием и досконально разберутся, куда это вы сами дели украденные деньги. У них, знаете ли, большой опыт в таких делах.
И в этот самый момент, нарушая напряжённую, как струна, тишину в зале, совсем рядом, из-за широких спин угрюмых охранников, раздался вдруг тонкий, но очень громкий и возмущённый детский голосок:
— Это злая, противная тётя сама деньги маме в сумку положила! Я всё своими глазами видел, не вру!
Рома проснулся от шума и криков, тихонько выбрался из подсобки и пробрался в конференц-зал, где увидел маму и ту самую злую тётю. Ошеломлённая толпа в зале мгновенно расступилась, как море перед Моисеем. Все, кто сидел на местах, обернулись. В центр конференц-зала, ничуть не робея и не боясь такого количества чужих, суровых и незнакомых дядек, уверенно вышел маленький, худенький Рома. Он стоял, широко расставив ноги для устойчивости, и смотрел прямо на побелевшую Маргариту своими огромными, не по годам серьёзными и строгими глазами, полными праведного гнева.
— Рома, сынок, нет! — ахнула в ужасе Евгения, бросаясь вперёд, чтобы заслонить ребёнка собой от всего этого кошмара. — Ты зачем вышел? Я же тебе строго-настрого запретила, ты не должен, тебе нельзя здесь находиться, пойдём немедленно!
— Мамочка, не бойся, пожалуйста, — Рома ловко увернулся от маминых рук, крепко, по-взрослому обнял её за шею и, повернув голову, снова смело обратился к замершим до этого взрослым. — Я сидел себе тихонько в самом дальнем уголочке и в машинку играл. А тут приходит эта злющая тётя с красными ногтями, когда мамы в подсобке не было. Она достала из кармана огромную пачку зелёных бумажек, порылась в маминой сумке и засунула их туда поглубже, прямо под мамин кошелёк. А потом ещё улыбалась противно и гадко, как будто что-то очень вкусное съела. Я сразу понял, что маму за эти бумажки будут ругать и, может быть, даже посадят в тюрьму. Поэтому я их тихонечко достал и крепко-накрепко спрятал, чтобы никто и никогда не нашёл и маму не тронул.
— И куда же ты, такой смелый и сообразительный, их перепрятал? — мягко, с огромной нежностью и улыбкой в голосе спросил Денис, опускаясь перед ребёнком на корточки, чтобы смотреть ему прямо в глаза.
— А вон туда, под полом! — гордо, задрав повыше свой маленький носик, торжественно заявил Рома, показывая рукой в сторону выхода. — В трубу за решёткой. Сидят там и пикают в темноте. Никто их теперь не достанет, пока я сам не расскажу!
В огромном, переполненном людьми конференц-зале повисла секундная, ошеломляющая тишина — такая звенящая, что стало отчётливо слышно, как кто-то из сотрудников нервно сглотнул. А затем Пётр Сергеевич Корозин вдруг громко, раскатисто, от всей души расхохотался — искренне, задорно, как не смеялся, наверное, уже много лет.
— Вот это мужик растёт, настоящий боец! — воскликнул довольный учредитель, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Весь в мать, видать, золотой характер! Эй, начальник охраны, срочно спуститесь в подсобку, проверьте эту самую вентиляционную решётку и изымите вещественные доказательства. А вас, уважаемая Маргарита Сергеевна, ждёт теперь долгий, утомительный и малоприятный разговор со следователем по особо важным делам. Статья за кражу в особо крупном размере и попытка подбросить улики невиновному человеку — это, я вам доложу, очень серьёзный «шикарный» букет обвинений. Вся ваша дальнейшая жизнь пойдёт по очень печальному сценарию.
Ровно через десять минут, которые показались вечностью для всех участников этого драматичного совещания, к центральному входу в здание с завыванием сирен и мигающими проблесковыми маячками подъехало сразу несколько полицейских машин. В конференц-зал стремительно вошли оперативники в штатском и сотрудники отдела по борьбе с экономическими преступлениями. Бледную, растерянную и уже не пытающуюся ничего отрицать Маргариту, которая бессмысленно размазывала по лицу потекшую тушь, вывели под руками в наручниках прямо через главный холл, на глазах у изумлённых сотрудников. Борис Ильич, мгновенно потерявший весь свой апломб и спесь, вдруг жалко, по-бабьи разревелся, упал на колени перед Петром Сергеевичем, умоляя простить его, вернуть ему должность и дать последний шанс. Но Корозин даже не удостоил его ответом. Экс-директора грубо, без каких-либо церемоний скрутили и повели к выходу под градом насмешливых взглядов тех самых подчинённых, перед которыми он ещё вчера так гордо красовался. Виктор, который пытался вырваться из рук полицейских и сыпал площадной бранью на всю улицу, был уволочён в отдельную машину за сопротивление при задержании, незаконное проникновение на режимный объект, вымогательство и угрозу физической расправой. Денис лично, спокойно и жёстко, переговорил с начальником смены и позаботился о том, чтобы на бывшего мужа Евгении завели самое серьёзное уголовное дело по нескольким тяжким статьям, не оставляющим шанса на мягкий приговор.
Когда огромный конференц-зал наконец опустел от посторонних, и в нём остались только двое Корозиных, Евгения и маленький Рома, который всё ещё крепко держал маму за руку, Денис медленно, очень мягко подошёл к женщине. Он осторожно, словно боясь спугнуть, взял её красные, огрубевшие от постоянной работы с хлоркой и холодной водой, всё ещё мелко дрожащие ладони в свои широкие, надёжные руки.
— Евгения... Женечка, — тихо, с огромной нежностью и теплотой произнёс он, глядя ей прямо в заплаканные, полные боли и недоверия глаза. — Прости меня, ради бога, за весь этот дурацкий маскарад и вынужденный обман. Прости, что не мог вмешаться сразу и прекратить весь этот кошмар, но, ты должна понять, мне позарез нужны были стопроцентные, неопровержимые доказательства, чтобы посадить этих подонков раз и навсегда, чтобы у них не осталось ни единого шанса на оправдание.
— То есть... вы... ты, получается, действительно родной племянник самого владельца компании? — Евгения смотрела на него широко распахнутыми, полными изумления глазами, всё ещё не в силах до конца осознать и поверить в то, что этот простой, душевный парень, который носил ей горячий кофе и смешил её глупыми шутками, стоит перед ней в безупречном дорогом костюме и говорит таким властным, уверенным голосом. — Но зачем же тогда... зачем ты тогда по-настоящему носил мне кофе каждое утро? Зачем помогал таскать эти чёртовы тяжеленные вёдра и угощал моего Ромку яблоками? Ведь я для тебя была всего лишь уборщица, пустое место, которое никого не интересует...
— Потому что я, Женя, долгие, долгие годы искал одну-единственную, настоящую, — Денис мягко улыбнулся той самой тёплой, открытой улыбкой, глядя ей прямо в самую душу. — Я, понимаешь, наследник многомиллиардной империи, и вокруг меня с самого детства всегда вились только фальшивые, алчные, лицемерные куклы, такие же, как эта Маргарита и как Борис. Им никогда не был нужен я сам, им нужны были только мои банковские счета, мои машины, мои яхты и мой престижный статус. А я, может быть, по-глупости, но до безумия хотел найти ту единственную женщину на всей планете, которая полюбила бы не мои миллионы и положение в обществе, а мою душу, мои слабости и мои мечты. Ту, которая смогла бы разглядеть во мне обычного, живого человека, даже если бы я пришёл к ней в замызганных джинсах и с пустыми карманами. И, кажется, я нашёл её, Женя. Я нашёл в тебе — невероятно сильной, мужественной женщине с огромным, золотым сердцем, скромной и гениально умной. И теперь я ни за что на свете тебя не отпущу.
По бледным, осунувшимся щекам Евгении снова потекли слёзы — но на этот раз это были уже совсем другие слёзы: долгожданного облегчения, тихого счастья и бесконечной, пронзительной благодарности за то, что кто-то наконец-то поверил в неё и увидел в ней не просто бесплатную рабочую силу. Денис бережно, большими пальцами стёр мокрые дорожки с её щёк и, не говоря больше ни слова, крепко, надёжно, по-настоящему прижал её к своей широкой груди, чувствуя, как часто и гулко колотится её сердце.
— Послушай меня очень внимательно, — прошептал он ей прямо в волосы, пахнущие дешёвым шампунем и немножко хлоркой. — Клянусь тебе своей жизнью, больше никто и никогда на всём белом свете не посмеет вас с Ромой обидеть. Никогда. Я вам это обещаю.
— Прошу прощения, что приходится прерывать столь трогательную сцену, — деликатно, но твёрдо кашлянул в кулак Пётр Сергеевич Корозин, с лёгкой, едва заметной улыбкой наблюдая за племянником и Евгенией. — Но, к сожалению, у нас тут, дорогие мои, компания только что лишилась всего высшего руководства. Так что, Евгения Петровна, позвольте вас официально пригласить к разговору.
Она, слегка смутившись, но всё ещё чувствуя за спиной надёжное тепло Дениса, медленно обернулась к главному учредителю.
— Так вот, выбросьте немедленно этот ваш убогий синий фартук в ближайшее мусорное ведро, — уже серьёзно, без тени улыбки произнёс Пётр Сергеевич, внимательно глядя на неё поверх очков. — С завтрашнего утра вы официально повышаетесь до должности исполняющего обязанности генерального директора нашего московского филиала. Будем вместе реализовывать ваш гениальный бизнес-план в жизнь, шаг за шагом. Оклад, я думаю, вы сами скоро увидите в своей расчётной ведомости, и, поверьте мне, вам больше никогда в жизни не придётся думать о том, на что купить лекарства для сына. Справитесь с такой ответственностью, Евгения Петровна, или испугаетесь?
— Я справлюсь, — твёрдо, без малейшего сомнения в голосе, ответила Евгения, чувствуя, как Денис ободряюще сжал её пальцы. — Я обязательно справлюсь, Пётр Сергеевич. Я вас не подведу.
Жизнь, как это часто бывает в хороших, честных книгах, расставила всё по своим местам с удивительной, почти притчевой справедливостью. Судебный процесс над мошенниками оказался скорым и неумолимым. Бывший генеральный директор Борис Ильич и главный бухгалтер Маргарита получили реальные, длительные сроки заключения по нескольким статьям Уголовного кодекса за особо крупное мошенничество, организацию преступной схемы по выводу активов и злоупотребление служебным положением. Тщеславный, жестокий и мелочный Виктор, лишённый всякой поддержки покинувшей его любовницы, с кучей неоплаченных долгов и кредитов, быстро сломался на допросах в СИЗО. Он тоже отправился за решётку на долгие, беспросветные годы, и только там, в камере предварительного заключения, до него наконец медленно, но верно стало доходить, что за каждую, даже самую маленькую подлость в этой жизни рано или поздно приходится платить самую высокую, неимоверную цену.
Сама же Евгения Мельникова, а ныне Корозина, больше никогда и ни за что не брала в свои руки противную швабру или грязную тряпку. Под её чутким, справедливым и удивительно эффективным руководством компания не просто сумела спастись от неминуемого банкротства — её гениальный, до мелочей продуманный антикризисный план сработал с точностью отлаженного хронометра. За каких-то полтора года филиал, который собирались закрыть за убыточностью, превратился в самого прибыльного, самого динамично развивающегося игрока на всём международном рынке логистики. Её отныне уважали и ценили коллеги, к её мнению прислушивались и обращались за консультациями настоящие, матёрые акулы мирового бизнеса.
Но самым большим, бесценным счастьем для Евгении в этой новой, счастливой жизни стали, конечно же, вовсе не карьерные высоты и даже не деньги. Маленький Рома, благодаря щедрой финансовой помощи и связям Дениса и Петра Сергеевича Корозиных, прошёл полный, очень дорогостоящий и сложный курс лечения в лучшей, самой современной клинике на тёплом морском побережье за границей. От его страшной болезни не осталось практически и следа. Он на глазах окреп физически, подтянулся, перестал мучительно кашлять по ночам, впервые за несколько лет загорел на настоящем солнце и теперь с утра до вечера с весёлым, заливистым смехом носился по огромному, ухоженному саду их нового, красивого загородного дома, догоняя соседских собак и играя с местными ребятишками в футбол.
А через год, ровно в тот самый день, когда был полностью погашен последний, самый ненавистный кредит бывшего мужа, у них состоялась скромная, но невероятно трогательная и красивая свадебная церемония. Евгения, нет, теперь уже Евгения Корозина, шла по центральному проходу старинного особняка в нежном, струящемся, словно облако, белом платье, в котором она выглядела настоящей королевой. Рядом с ней, бережно держа маму за руку и страшно гордясь собой, шествовал сияющий, похорошевший Рома в маленьком, но элегантном костюмчике. На бархатной подушечке он с большой важностью и торжественностью нёс два золотых обручальных кольца. У самого алтаря, где их ждал взволнованный, немного бледный, но такой любимый Денис, маленький шафер громко, на весь зал спросил у гостей: «Ну что, дяденьки и тётеньки, нравится вам моя мама? А я говорил, что она самая лучшая!»
Когда молодожёны произносили друг другу свои клятвы в вечной любви и верности, Евгения на мгновение подняла глаза от сияющих колец и долгим, очень серьёзным взглядом посмотрела в добрые, любимые карие глаза своего мужа. И в этот самый миг, сквозь лёгкую пелену счастливых, благодарных слёз, она вдруг отчётливо и ясно поняла самую главную истину всей своей нелёгкой, полной испытаний жизни: все её прошлые боли, слёзы, предательства, бессонные ночи и отчаянная, каждодневная борьба за выживание были лишь долгой, извилистой и очень тяжёлой дорогой к этому самому, единственному и долгожданному моменту. Та самая настоящая, чистая, как родниковая вода, и бескорыстная любовь, в которую она когда-то, много лет назад, безнадёжно и навсегда разучилась верить, всё-таки оказалась самой что ни на есть взаправдашней, настоящей и выстраданной.