— Ты что, с ума сошёл? Ты даже не посмеешь этого сделать, ты же никогда им не интересовался! — в полнейшем шоке, задыхаясь от возмущения, выдохнула Евгения. — Ты сам всегда говорил, что ненавидишь его плач, он тебе никогда не был нужен!
— Зато теперь, видишь, как жизнь повернулась, он мне очень даже пригодится, — злобно, мерзко усмехнулся бывший муж, обнажив жёлтые прокуренные зубы. — Я найму самого лучшего адвоката в городе, благо у меня остались кое-какие старые связи в судах, и мы в два счёта докажем, что ты — неблагонадёжная, никчёмная мать. Посмотри на себя: живёшь в какой-то жуткой халупе, работаешь простой поломойкой за гроши, а твой ребёнок — хронически больной, вечно кашляет и недоедает. Тебя мигом лишат родительских прав, Женька, я тебе гарантирую. А я, как его законный и любящий отец, тут же оформлю над ним официальную опеку. И тогда, моя дорогая, ты будешь приносить мне каждую заработанную копейку, только ради того, чтобы я разрешил тебе раз в месяц увидеться с собственным сыном на часик в каком-нибудь дешёвом кафе.
— Виктор, это же самый настоящий, подлый шантаж! — по щекам Евгении, смешиваясь с холодными каплями дождя, потекли горькие, обжигающие слёзы отчаяния и бессилия. — Как у тебя только язык поворачивается, как у тебя совести хватает? Умоляю тебя, уйди, оставь нас с Ромой навсегда в покое. У нас правда больше ничего нет, ни копейки за душой.
— Я даю тебе ровно одни сутки, — Виктор брезгливо, с силой оттолкнул её от себя, так что она едва не упала в мокрую, грязную лужу прямо на асфальт. — Завтра в это же время я приду сюда за деньгами. Если ты не принесёшь мне мои пятьсот тысяч — пеняй, дура, на себя. И Ромку больше никогда не увидишь.
Он развернулся на каблуках и, громко, по-хамски выругавшись матом, медленно, покачиваясь, побрёл прочь, вскоре растворившись в густой, непроглядной темноте сырого, промозглого двора. Евгения же, обессиленно опустилась прямо на мокрую, холодную скамейку, обняла дрожащего, всхлипывающего Рому и зарыдала в голос, уже не в силах больше сдерживать переполнявшее её отчаяние.
В её памяти непрошеным, ядовитым роем поплыли тяжёлые, болезненные картинки прошлого. Как же глупо, как нелепо и непростительно она тогда ошиблась в юности, какой же наивной и доверчивой дурой была. Вспомнился её первый жених Сергей — тихий, застенчивый студент-программист в смешных очках с толстыми линзами, невероятно заботливый, надёжный и верный. Они уже всерьёз подумывали о том, чтобы подать заявление в ЗАГС и начать жить вместе, когда буквально на горизонте ураганом, как смерч, появился этот неотразимый, дерзкий красавец Виктор — обаятельный, с прекрасной фигурой, душой нараспашку и вечными, сладкими обещаниями красивой, богатой и лёгкой жизни.
— Да зачем тебе сдался этот занудный, невзрачный очкарик, Женька? — громко смеялся тогда Виктор, перехватывая её по дороге из любимого института и бесцеремонно осыпая ворованными с городских клумб алыми розами. — Ты с ним от скуки помрёшь через месяц, он тебя засушит заживо. Ты же у меня королева, Женечка, ты достойна настоящих мужчин и королевской жизни.
И она, наивная, глупая дурочка, клюнула на этот дешёвый, фальшивый блеск, безжалостно и жестоко разорвав помолвку с по-настоящему хорошим, порядочным человеком, разбив ему сердце. Расплата за эту чудовищную ошибку молодости оказалась жестокой и несправедливой.
Их семейная жизнь, стоило только поставить штамп в паспорте, почти мгновенно превратилась для Евгении в ежедневную, изнурительную борьбу за выживание. Она вспомнила, как, будучи беременной, со слезами на глазах прятала жалкие, декретные деньги на самое необходимое на дне старой банки с гречкой, потому что её законный муж систематически выносил из дома абсолютно всё, любую свободную копейку, ради очередных карточных долгов и пьяных гулянок с друзьями. Вспомнила и его бесконечное, ледяное равнодушие, когда у годовалого Ромы внезапно случился первый, страшный приступ удушья и они помчались в реанимацию на скорой. Виктор в тот момент просто молча, не сказав ни слова, оделся и ушёл к своим собутыльникам, презрительно бросив на пороге: «Сама родила этого недоноска — сама с ним теперь и возись. Мне этот чужой, вечно орущий комок в доме совсем не нужен».
Именно в тот страшный, чёрный год навсегда, бесповоротно оборвалась её заветная мечта о высшем образовании и блестящей карьере. Евгения тогда училась на последнем, выпускном курсе престижного экономического факультета университета. Она шла на красный диплом, её очень любили и ценили профессора за живой, аналитический ум, а её дипломная работа по антикризисному управлению, оптимизации бизнес-процессов и логистике уже тогда обещала стать самой настоящей научной сенсацией на защите кафедры. Оставалось всего каких-то три месяца до финиша. Но когда маленький Рома попал в реанимацию с тяжелейшим, угрожающим жизни бронхо-лёгочным спазмом, врачи сказали, что счёт пошёл буквально на часы. Ребёнку срочно требовались сверхдорогие импортные препараты, специальный кислородный аппарат для поддержания дыхания в домашних условиях и курс длительной реабилитации. Евгения в панике кинулась к их сбережениям, которые копила несколько лет на оплату последнего семестра и на защиту диплома, но её тайник оказался девственно пуст. Оказалось, что накануне Виктор в очередной раз спустил всё в карты, до последней копейки, даже не подумав о последствиях для собственного сына.
Чтобы спасти драгоценную жизнь своего новорожденного ребёнка, Евгении пришлось пойти на отчаянный шаг: продать в одночасье всё мало-мальски ценное, что у них оставалось, включая её любимый ноутбук, на котором хранились все черновики её дипломной работы и научные статьи. Она экстренно, в тот же день, забрала все свои документы из университета, ушла в академический отпуск, который так и не закончила, и вместо этого устроилась мыть грязные полы в круглосуточный дешёвый супермаркет, одновременно брала ночные, изнурительные смены в пекарне, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Её научный руководитель, профессор, звонил ей несколько раз, умолял хотя бы просто взять академический отпуск, обещал сохранить за ней место и научную тему. Но Виктор в это время начал набирать на её имя огромные кредиты в разных банках, коллекторы осаждали дом, и любое, даже краткосрочное возвращение к учёбе стало для неё абсолютно непозволительной, фантастической роскошью. Ей пришлось выбирать, в прямом смысле этого слова, между престижной корочкой престижного вуза и жизнью собственного, любимого ребёнка. И она, разумеется, не раздумывая ни секунды, выбрала Рому, навсегда для себя закрыв двери в большой, серьёзный бизнес и карьеру. Она просто, молча и безропотно взяла в руки швабру и ведро.
И самая горькая, ядовитая ирония судьбы заключалась в том, что всего лишь какой-то месяц назад Евгения случайно, неожиданно увидела своего бывшего жениха Сергея. Она стояла на коленях, отмывая грязное стекло витрины круглосуточной аптеки, когда на парковку перед зданием плавно, бесшумно заехала новенькая, сверкающая свежим глянцем серебристая иномарка. Из машины вышел тот самый, некогда невзрачный и робкий очкарик — теперь это был статный, уверенный в себе, прекрасно одетый мужчина в элегантном дорогом пальто, с лёгкой сединой на висках. Он с бесконечной, трогательной нежностью открыл переднюю пассажирскую дверцу и бережно помог выйти из салона красивой, ухоженной, звонко смеющейся женщине, а следом из машины выпрыгнули двое весёлых, озорных ребятишек с ранцами. Тогда Евгения, стоя на коленях в грязной воде, поспешно отвернулась к стене и низко опустила голову, натянув козырёк своей рабочей кепки на самые глаза, чтобы он, не дай бог, не узнал в этой измождённой, преждевременно состарившейся техничке свою первую, когда-то безумно любимую невесту.
С большим трудом прогнав навязчивые, болезненные воспоминания, Евгения снова вернулась в суровую реальность и поняла, что попала в западню, из которой, кажется, нет выхода. С одной стороны — Борис Ильич с его конкретными, реальными угрозами тюрьмы, наркотиками и детским домом для Ромы. С другой — бывший муж, тоже готовый в любой момент отнять у неё самое дорогое, что есть на свете. Два злейших, безжалостных врага, загнавшие её в угол.
При этом Евгения даже не подозревала, что у всей этой неприятной, омерзительной сцены у подъезда на самом деле были абсолютно неожиданные, посторонние свидетели. Всего в каких-то нескольких метрах от неё, скрытый за густыми, колючими зарослями сирени и старой акации, стоял никто иной, как Денис — её новый знакомый курьер. Молодой человек уже несколько вечеров подряд тайно, незаметно провожал её до самого дома, искренне беспокоясь, что она возвращается домой поздно ночью в одиночестве по тёмным, опасным улицам. Он слышал буквально каждое слово их мерзкого разговора, видел, как этот подонок хватал Евгению за руки и угрожал отобрать ребёнка. Денис стиснул зубы и сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его обычно добрые, весёлые карие глаза в этот момент горели холодной, стальной, безжалостной яростью.
— Ну, что ж, Виктор, — прошептал он одними губами, глядя в спину удаляющегося мужчины. — Ты сам, собственноручно подписал себе приговор.
Тем временем, пока Евгения, глотая горькие слёзы обиды и дрожа от ледяного ужаса, упорно и молча готовила для начальника спасительную презентацию, в самом офисе стремительно, как пожар, накалялись совсем другие, не менее опасные страсти. Главный бухгалтер Маргарита, эта длинноногая, эффектная блондинка с вечно хищным, ревнивым прищуром и давняя, тайная любовница директора Бориса Ильича, с утра до ночи буквально с ума сходила от дикой, неконтролируемой ревности.
— Борис, будь так добр, будь так любезен, объясни мне, ради всего святого, что, чёрт возьми, происходит в этой конторе? — злобно, на повышенных тонах воскликнула Маргарита, без стука ворвавшись в кабинет Сверидова накануне самого решающего дня. — Ты уже третью ночь подряд, слышишь меня, третью ночь, закрываешься на ключ в этом кабинете с этой серой, нищей мышиной королевой! С этой жалкой поломойкой! Ты что, думаешь, что я слепая и ничего не вижу вокруг? Да уже весь, мать твою, офис только об этом и судачит в курилках, гадая, какую она тебе там минет делает!
— Рита, Рита, птичка ты моя неразумная, да что за глупости ты несёшь? — нервно, озираясь по сторонам, сказал Борис Ильич, лихорадочно пряча под стол разложенные листы с чужими графиками и отчётами. — Умерь уже наконец свою больную фантазию, самую настоящую паранойю. Ты что, ревнуешь меня, что ли, к этой замызганной уборщице с большим ребёнком? Меня от одного её кислого вида, прости господи, воротит и тошнит в прямом смысле слова. У нас с ней сугубо производственная, рабочая необходимость, и только.
— Какая, к чёрту, необходимость, позволь тебя спросить, в два часа ночи в пустом офисе? — Маргарита с размаху ударила ладонями по дубовому, полированному столу, так что чашки с недопитым кофе жалобно звякнули. Её глаза метали молнии, а губы тряслись от ярости. — Вы что там, швабры и вёдра по ночам инвентаризируете, или она тебе полы в кабинете собственной зубной щёткой драит? Если ты, козёл, променял меня на эту голодранку с больным прицепом, честное слово, я тебе такую весёлую жизнь устрою здесь и дома, что ты на стенку полезешь от моих скандалов!
— Заткнись, дура базарная, замолчи сейчас же! — злобно, свистящим шёпотом прошипел директор, заметно побледнев и нервно оглядываясь на закрытую дверь. — Не лезь не в своё глупое бабье дело, если не хочешь проблем. На кону, дурочка, моя многолетняя карьера и наше с тобой безбедное будущее. Завтра прилетает этот старый хрыч Корозин, и если я не выступлю перед ним идеально, он нас обоих, как щенков, вышвырнет на улицу побираться с протянутой рукой. И тогда, дорогая моя, все твои левые, чёрные проводки по кассе, за которые ты меня каждый месяц умоляешь прикрывать, я прикрывать, само собой разумеется, больше не смогу. Усекла, или тебе ещё раз повторить на доступном языке? А теперь дуй отсюда к себе в бухгалтерию и не мешай мне, ради бога, спокойно работать!
Выскочив из кабинета директора, Маргарита буквально кипела от плохо сдерживаемой, дикой ярости, готовая разорвать любого, кто встанет у неё на пути. Она быстрым, чеканным шагом, цокая шпильками по мраморному полу, направилась в сторону бухгалтерии, нервно теребя ремешок своей дорогой сумки.
— Ну уж нет, Борис, дудки! — злобно, сквозь зубы пробормотала она себе под нос, сверкая глазами. — Ты меня, старую, на эту серую, нищую мышь ни за что не променяешь. Я её уничтожу одним махом, вышвырну из этой компании так, что она больше ни в один приличный офис в своей жизни не сунется.
В голове коварной, расчётливой любовницы в одно мгновение созрел жестокий, циничный и, как ей казалось, гениальный план идеальной мести. Она подошла к своему рабочему месту, огляделась по сторонам — никого. Открыла ключом небольшой, вмурованный в стену сейф, достала оттуда плотную, увесистую пачку наличных денег — крупную, кругленькую сумму, которую её подельник Борис приготовил для очередной нелегальной, теневой обналички через подставные фирмы, — и быстро сунула эту пачку во внутренний карман своего элегантного, тёмно-синего пиджака.
Маргарита ещё раз, на всякий случай, выглянула в коридор, убедилась, что никого нет, и, крадучись, словно воровка на ночном базаре, проскользнула по длинному, гулкому коридору. Она бесшумно, стараясь даже не дышать, приоткрыла тяжёлую дверь в тёмную, полупустую подсобку уборщицы. Евгении там, конечно же, не было — в этот час она, по распоряжению директора, натирала до зеркального блеска полы в самом главном холле перед завтрашним ответственным советом учредителей. В тусклом, унылом свете единственной дежурной лампочки под потолком бухгалтер сразу же заметила старую, потёртую до дыр сумку из дешёвого кожзаменителя, которая одиноко висела на ржавом крючке у самого входа.
— Ну всё, голубушка, попалась, — злобно, с чувством глубокого удовлетворения прошептала Маргарита, растягивая губы в хищной, недоброй усмешке. — Завтра же прямо в разгар презентации я вызову сюда службу безопасности и громко заявлю, что у меня из сейфа пропали крупные деньги. И твою «мышь» выведут отсюда в наручниках прямо на глазах у всего честного совета и этого старого козла Корозина. Уж тогда-то Борис Ильич сразу поймёт, кого нужно выбирать.
Она брезгливо, двумя пальцами, как что-то мерзкое, расстегнула молнию на чужой, грязной сумке и быстрым, отработанным движением сунула увесистую пачку хрустящих, мятых купюр на самое дно, старательно подсунув их под видавший виды старый кошелёк и какие-то пожелтевшие медицинские рецепты, валявшиеся на дне.
— Ну что, бизнес-леди со шваброй, — самодовольно, с презрением усмехнулась Маргарита, поправляя идеальную, свежую причёску и одёргивая свой безупречный пиджак. — Посмотрим, как ты тогда запоёшь, когда на тебя наручники наденут.
Она ещё раз окинула подсобку удовлетворённым взглядом и, бесшумно, как тень, выскользнула в коридор, направившись к себе в бухгалтерию дожидаться развязки своей грязной интриги.
Однако главная интриганка и коварная заговорщица, при всём своём коварстве, не учла одного очень важного, а точнее — критического обстоятельства. В дальнем, самом тёмном углу этой самой подсобки, за высокой горой старых пластиковых вёдер, рваных тряпок и картонных коробок из-под моющих средств, на старом, продавленном матрасе сидел, поджав под себя ноги, шестилетний Рома. Мальчик, к счастью, в этот момент не спал, а тихонько играл со своей любимой потрёпанной машинкой, и в свете тусклой лампочки его зоркие, внимательные глаза видели абсолютно всё.
— Что это за противная, злая тётя делала в маминой сумке? — одними губами, едва слышно прошептал Рома, когда тяжёлые шаги Маргариты и стук её каблуков наконец стихли в конце пустынного коридора.
Он осторожно, стараясь не шуметь, выбрался из своего укрытия, на цыпочках подошёл к маминой сумке и, немного поколебавшись, заглянул внутрь. Его глаза сразу же наткнулись на толстую, перетянутую тугой резинкой пачку каких-то цветных бумажек. Рома, несмотря на свой юный, шестилетний возраст, был не по годам умным и смышлёным ребёнком. Он уже давно и хорошо запомнил, как мама каждую ночь тайком плакала на кухне из-за этих самых бумажек, которые взрослые называли «деньгами» и противными, страшными словами — «долги» и «кредиты». Он интуитивно, по-детски, но всё же понимал, что брать чужие деньги, которые тебе не принадлежат, — это очень плохо и нечестно, что за это строго наказывают. Но он также прекрасно понял, что эта злая, чужая тётя с накрашенными глазами пришла сюда не просто так: она хотела сделать его любимой маме очень больно и плохо.
— Я ни за что не отдам им мою маму, — твёрдо, по-взрослому решительно произнёс Рома одними губами, чувствуя, как от страха и волнения у него начинает бешено колотиться сердце. — Они будут её ругать и кричать, так что эти бумажки надо немедленно куда-то спрятать, чтобы никто-никто никогда не нашёл.
Мальчик быстро, но очень аккуратно достал из маминой сумки тяжёлую пачку и огляделся по сторонам, высматривая надёжное, тайное убежище для своего маленького, но отчаянного плана. Вдруг его взгляд упал в самый нижний угол, почти у самого грязного пола, где виднелась старая, проржавевшая металлическая решётка вентиляционного отверстия, которая держалась на стене, кажется, на одном честном слове и молитве. Он подцепил её маленькими, но ловкими пальчиками, с трудом отодвинул в сторону, засунул пачку глубоко в тёмную, пыльную трубу, а потом аккуратно, стараясь, чтобы никто не заметил подвоха, придвинул решётку на прежнее место.
Продолжение: