Наконец-то наступил долгожданный день проверки. Рано утром в офис приехал главный учредитель холдинга Пётр Сергеевич Корозин. Это был седовласый, статный мужчина лет шестидесяти с проницательным, ледяным взглядом глубоко посаженных глаз, в котором читался огромный, многолетний жизненный опыт и жёсткий характер. Складывалось впечатление, что он видит человека насквозь с одного короткого взгляда. В последнее время владелец компании практически всё время находился за границей, управляя своей империей удалённо, так что его личный визит в московский филиал мог означать только одно: где-то в отчётах запахло откровенным жареным, и шутки кончились.
Пётр Сергеевич Корозин не стал размениваться на пустые любезности и светские беседы — он сразу же, с порога, потребовал собрать весь топ-менеджмент филиала в большом конференц-зале на срочное совещание. Борис Ильич, который за пять минут до приезда начальства поправлял галстук и брызгал на себя дорогой одеколон, теперь суетился вокруг важного гостя, словно нашкодившая болонка: пододвигал стул, пытался помочь снять пальто и подобострастно предлагал свежесваренный кофе.
— Оставьте свой ароматный кофе себе, Борис Ильич, для меня он сейчас лишний, — жёстко, ледяным тоном отрезал Корозин, тяжело опускаясь во главу огромного стеклянного стола, покрытого глянцевыми папками с документами. — Я приехал сюда вовсе не для того, чтобы вести с вами приятные беседы о погоде. Я внимательно просмотрел ваши финансовые отчёты за последние двенадцать месяцев — и то, что я там увидел, повергло меня в шок. Это не просто убытки, это катастрофа в чистом виде. Вы собственными руками тянете компанию на дно, милейший.
— Пётр Сергеевич, умоляю, дайте мне всего пару минут на объяснение, это всё временные, сугубо временные трудности рыночного характера! — залепетал Борис Ильич, судорожно промокая лысеющую макушку шёлковым носовым платком, который насквозь промок от пота. — Везде же кризис на рынке логистики, эти ужасные санкции, цены на топливо бьют все мыслимые рекорды, мы не справляемся с волатильностью...
— Ты меня, Борис, за дурака-то не держи, — в голосе учредителя послышались откровенно недовольные, опасные нотки. — Я уже не мальчик, чтобы верить в такие сказки. У наших ближайших конкурентов, которые работают ровно в тех же самых экономических условиях, показатели прибыли неуклонно растут месяц за месяцем. Значит, проблема, коллега, кроется вовсе не в мировом кризисе, а исключительно в вашем бездарном, я бы даже сказал, преступном управлении филиалом. Я приказал вам провести анонимное голосование среди всех сотрудников без исключения, от уборщиц до топ-менеджеров. Вы выполнили моё распоряжение? Собрали идеи, предложения по выходу из кризиса?
— Ах, ну разумеется, Пётр Сергеевич, как же иначе! — обрадовался возможности сменить тему директор, делая нетерпеливый знак секретарше, которая стояла наготове у дверей.
Та немедленно выпорхнула в коридор и через минуту внесла в зал большой прозрачный пластиковый ящик, доверху набитый самыми разными конвертами, и аккуратно поставила его перед генеральным учредителем.
— Вот, всё строго по вашему приказу и распоряжению. Все лучшие, самые светлые умы нашего филиала трудились над антикризисными предложениями несколько дней и ночей. Но, если позволите сказать пару слов откровенно, я тоже подготовил для вас свой личный, глубоко продуманный план спасения. Он лежал на моём рабочем столе в кабинете, и я дерзнул добавить его к общей массе, чтобы вы оценили идею без оглядки на мою должность.
— Что ж, давайте посмотрим, на что же способны эти ваши лучшие умы, — хмыкнул Корозин, поправляя на носу дорогие очки в тонкой золотой оправе.
Бизнесмен решительным движением открыл ящик и, не глядя, достал первый попавшийся конверт. Вскрыл его канцелярским серебряным ножом, развернул листок и начал читать вслух, выделяя каждое слово.
— Так-с, слушаем внимательно: «Я предлагаю перевести персонал компании на более дешёвые сорта туалетной бумаги, полностью отменить бесплатное печенье к чаю на общей кухне, а также запретить сотрудникам пользоваться кофемашиной в рабочее время». — Корозин поднял тяжёлый, испепеляющий взгляд на побледневших менеджеров, сидевших за столом. — Вы это серьёзно, господа хорошие? Вы реально полагаете, что эта варварская экономия на печенье и салфетках сможет хоть как-то покрыть те многомиллионные финансовые дыры, которые зияют в бюджете компании прямо сейчас? Интересно, кому принадлежит эта гениальная мысль? Автор, может быть, назовётся?
В зале повисла гробовая, мёртвая тишина, нарушаемая лишь монотонным жужжанием системы кондиционирования. Щеголеватый Олег, заместитель по логистике, резко втянул голову в плечи и уставился в свои дорогие ботинки, всем своим видом показывая, что он тут совершенно ни при чём. Корозин брезгливо, двумя пальцами, отбросил глупый листок в сторону и, не глядя, вытащил из ящика следующий конверт.
— «Провести в эти выходные масштабный корпоративный тренинг по сплочению коллектива и командообразованию на природе, лучше всего провести его в загородном клубе на балу, чтобы поднять упавший боевой дух сотрудников с помощью танцев и конкурсов». — Учредитель медленно и устало снял очки, потёр пальцами переносицу и глубоко вздохнул. — У меня просто нет слов, господа. Я не знаю, что тут можно вообще комментировать. Складывается стойкое ощущение, что вы здесь совсем не работаете, а мышей не ловите, прости господи. Я, наверное, должен прямо сегодня закрыть к чёртовой матери этот ваш филиал, а всех вас отдать под суд за вопиющую растрату бюджетных средств и халатность. Как вам такой расклад?
Борис Ильич в эту секунду побелел как мел — даже его пухлые губы приобрели какой-то землистый оттенок.
— Пётр Сергеевич, умоляю, ну поймите же, наконец, эти предложения подавали простые рядовые сотрудники, они просто в силу своей необразованности не могут видеть общую картину целиком! — заискивающе, с мольбой в голосе затараторил директор, теребя край пиджака. — Давайте я сам найду вам тот самый конверт, который я подготовил, он очень выделяется на общем фоне. Ну пожалуйста, дайте мне одну минуту! Я хочу сказать, что там изложен фундаментальный, жёсткий, но абсолютно необходимый план тотальной оптимизации расходов.
Корозин не удостоил его ответом, а молча продолжил вскрывать конверты один за другим. Его и без того мрачное лицо с каждой новой прочитанной бумажкой становилось всё более хмурым и сосредоточенным. Ни одна из прочитанных идей не выдерживала даже самой простой и лёгкой критики — это были либо глупые отписки для галочки, либо откровенный, детсадовский бред. И вдруг, когда учредитель уже почти опустошил ящик, его рука нащупала на самом дне помятый, ничем не примечательный конверт без обратного адреса и имени отправителя. Обычный белый прямоугольник, слегка испачканный чем-то серым на одном из уголков.
— А это у нас ещё что за шедевр из мусорной корзины? — пробормотал себе под нос Корозин, надрывая плотную бумагу пальцами.
Он достал несколько листов, исписанных мелким, но очень аккуратным и каллиграфическим почерком, и на первых же строках его взгляд зацепился за сложную, многоступенчатую формулу расчёта амортизации транспортных средств с учётом сезонных коэффициентов.
— Хм, вот это уже куда интереснее, — тихо, но отчётливо произнёс учредитель, и в этом голосе впервые за весь разговор прозвучала нотка искреннего интереса.
В огромном зале мгновенно воцарилась тишина, настолько глубокая, что стало слышно, как где-то за стеной капает вода из сломанного крана. Борис Ильич вытянул свою короткую шею, пытаясь хоть одним глазом увидеть, что же именно читает босс. Корозин неторопливо перевернул страницу. Его глаза внезапно расширились от неподдельного, живого удивления, и он начал зачитывать текст вслух, словно не веря написанному:
— «Комплексный пересмотр логистических хабов в северном направлении позволит сократить холостой пробег грузового автотранспорта как минимум на тридцать четыре процента в первый же отчётный период. Внедрение системы кросс-докинга на всех региональных складах снизит издержки на хранение товарных остатков на двадцать два процента в месяц без потери качества обработки. Выявление и последующее сокращение дублирующих друг друга функций в отделе закупок и снабжения...» — Корозин резко поднял голову, обводя взглядом ошарашенных менеджеров. — Да это же гениально! Это по-настоящему блестящий, профессиональный анализ!
— Что вы сказали? — выдавил из себя Борис Ильич, у которого от неожиданности отвисла челюсть, а глаза вылезли из орбит.
— Я говорю, что это идеальный, практически готовый к внедрению план антикризисного управления, — голос Корозина впервые с начала совещания зазвучал не с ледяным гневом, а с искренним, неподдельным восхищением. — Послушайте, здесь прописаны абсолютно все слабые места нашего финансового менеджмента, приведены точные цифры и понятные графики. Автор этого плана, заметьте, вовсе не предлагает сходу увольнять штат рабочих и простых трудяг, на которых всё держится. Этот автор предлагает хирургически точно, скальпелем, срезать накопившиеся паразитные издержки именно в аппарате вашего управленческого звена, господа топ-менеджеры.
Борис Ильич, у которого буквально минуту назад от страха перед неминуемым увольнением мелко дрожали колени и тряслись руки, мгновенно перестроился и оценил ситуацию по-своему. Жадность, трусость и безмерное тщеславие в одночасье взяли верх над его инстинктом самосохранения. Он расправил плечи, одёрнул свой дорогой пиджак, приняв важный и деловой вид, и, нагло глядя прямо в глаза главному учредителю, сделал уверенный шаг вперёд, ближе к трибуне.
— Ну вот видите, Пётр Сергеевич, а вы сомневались! — наигранно бодрым, уверенным голосом заявил Борис Ильич, прикладывая правую руку к левой стороне груди, прямо к сердцу. — Это и есть мой личный, авторский план. Я работал над ним несколько бессонных ночей, практически не спал, анализировал все показатели, просчитывал каждый, даже самый маленький процент. И я решил подать его вам именно анонимно, чтобы вы оценили идею абсолютно беспристрастно, без оглядки на мою должность и мои регалии.
Корозин замер, пронзительно вглядываясь в одутловатое, неприятное лицо директора, словно пытаясь найти в нём хотя бы намёк на ложь. Однако через мгновение его суровые черты неожиданно разгладились, он удовлетворённо кивнул и с чувством крепко пожал протянутую руку.
— Борис, я должен признать, вы меня приятно шокировали и поразили. Честно говоря, последнее время я думал, что вы окончательно распустились и потеряли хватку на этой должности, но этот план — он уже достоин уровня топ-менеджмента мирового класса. С этой самой минуты вы официально назначаетесь моим вице-президентом всего холдинга с расширенным кругом полномочий. Оклад, разумеется, вам будет увеличен ровно в два раза.
— Работать на благо компании, Пётр Сергеевич, это для меня главная честь и награда, — просиял Борис Ильич, чувствуя, как от неожиданного счастья и облегчения у него буквально вырастают крылья за спиной.
— Но есть одно важное условие, — голос босса снова приобрёл жёсткие, стальные нотки. — Ровно через пять дней состоится расширенное заседание совета директоров с участием всех крупных акционеров. Вы должны представить им подробную, детально проработанную презентацию первого этапа внедрения этого вашего плана в жизнь — со всеми расчётами, графиками, промежуточными целями и пошаговой стратегией на следующий месяц. Жду вас с готовым докладом в четверг ровно в десять утра. Смотрите мне в глаза, Борис, очень вас прошу, не подведите меня.
— Всё будет сделано в лучшем виде и в кратчайшие сроки, не сомневайтесь ни на секунду! — бодро, как на военном параде, отрапортовал счастливый директор, уже мысленно примеряя на себя новый, вице-президентский кабинет с видом на центр Москвы.
Но как только дорогой чёрный автомобиль Корозина с тонированными стёклами скрылся за воротами, дверь директорского кабинета с глухим стуком закрылась за последним подхалимом, прибежавшим поздравить начальника. Борис Ильич рухнул в своё кожаное кресло без всяких сил. Его одутловатое лицо приобрело неприятный, землисто-серый оттенок. Он дрожащими, как у алкоголика, руками разгладил на столе заветный трофейный листок с чужим текстом и уставился в него мутным, ничего не понимающим взглядом.
— Так, и что мы тут имеем? — пробормотал он себе под нос, чувствуя, как по его жирной спине течёт холодная, противная струйка пота. — Макроэкономические показатели, волатильность валютного рынка, формулы расчёта рентабельности при кросс-докинге и всё такое прочее... Барахло какое-то, а не план. И что же мне теперь, интересно, со всем этим делать? Диплом-то я когда-то благодаря папиным связям получил, но в такое даже не вникал. Как я это всё буду презентовать перед этими старыми волками из совета директоров?
В отчаянной панике он снова вгляделся в аккуратные, округлые, чуть летящие буквы на полях бумаги, и вдруг его, словно током, ударила одна простая, но ошеломляющая догадка. Он видел этот каллиграфический, необычайно красивый почерк совсем недавно — буквально вчера, когда подписывал приказ о штрафе для уборщицы за забытую тряпку. Мельникова. Та самая тихая, забитая мышь-техничка, которую он только что унизил и выгнал вон. Женщина, которая так и не получила высшее экономическое образование, но обладала гениальной головой на плечах.
— Елена! — рявкнул он в селектор внутренней связи, даже не заметив, что перепутал имя секретарши. — Живо, бегом, найди мне эту Мельникову, да, ту самую уборщицу, которая только что здесь была! Пусть немедленно тащит свою швабру и бегом ко мне в кабинет, я сказал! Сию же секунду!
Ровно через пять минут, показавшихся вечностью, дверь кабинета робко, с противным скрипом приоткрылась. На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стояла Евгения. В её покрасневших, опухших от недавних слёз руках было пластиковое ведро с грязной водой, а на бледном, осунувшемся и невероятно уставшем лице читалась полная, безропотная покорность судьбе и заранее заготовленная готовность к любому унижению.
— Вызывали, Борис Ильич? — едва слышно, тихо спросила она, не поднимая глаз. — Я там в коридоре ведро случайно оставила, сейчас унесу...
— Заходи быстро, дверь закрой на ключ и жалюзи опусти на окнах, чтобы никто не видел, — перебил её Борис Ильич тоном, абсолютно не терпящим никаких возражений.
Евгения послушно, механически выполнила его распоряжение, хотя внутри у неё всё сжалось от нехорошего, ледяного предчувствия. Директор снял пиджак, тяжело, прерывисто дыша, подошёл к ней почти вплотную, так что стало слышно его кислый запах перегара.
— Твоя писанина, — он грубо, чуть ли не тычком, сунул ей под нос мятые листы с бизнес-планом.
Евгения испуганно отшатнулась, словно от удара, но тут же узнала свою работу, свой почерк, свои ночные мучения.
— Моя... — одними губами, едва слышно прошептала она, чувствуя, как земля медленно уходит из-под ног.
— Слушай меня сюда и запоминай каждое моё слово, — Борис Ильич внезапно схватил её за локоть и больно сжал пальцы. — Теперь, с этого самого часа, это МОЙ личный план. Уяснила, Мельникова? Мой. И послезавтра на совете директоров я буду его презентовать как свой собственный. А ты мне в этом поможешь, если, конечно, дорожишь своей драгоценной шкурой и здоровьем своего щенка.
— Ну при чём здесь я, Борис Ильич? — занервничала Евгения, пытаясь вырвать руку, но хватка у него была мёртвая, железная. — Я простой уборщик, что я могу для вас сделать?
— А вот при том, женщина, при том, что ты, и никто другой, будешь теперь пахать на меня днём и ночью, — прошипел директор прямо ей в перекошенное от страха лицо, брызгая слюной. — Ты подготовишь для меня всю презентацию от корки до корки, а на самом совете директоров будешь сидеть в соседней пустой комнате с радиомикрофоном. Я вставлю в ухо наушник, и ты будешь мне тихонько, но чётко диктовать каждый ответ, каждую умную фразу на их дурацкие, заумные вопросы, поняла?
— Но это же чистой воды обман, самый настоящий подлог, — Евгения, собрав всю свою смелость в кулак, попыталась возразить. — А что будет, если главные учредители или акционеры обо всём узнают? Меня же посадят за соучастие, и никто мне не поверит, что меня заставили!
— Не узнают, никто ничего не узнает, если ты, конечно, не ляпнешь лишнего по своей глупости, — отрывисто, рублеными фразами заявил Борис Ильич, приблизившись к её лицу. — А если ты посмеешь отказаться от этого лестного предложения или, не дай бог, проболтаешься кому-то из сотрудников, даю тебе честное слово, я лично тебя уничтожу. Я уволю тебя по позорной статье за кражу имущества компании. В лучшем случае ты больше никогда и никуда не устроишься, даже дворы мести не будешь. В худшем — у меня есть хорошие знакомые ребята в уголовном розыске, так что в ту же секунду в твою вонючую коморку подбросят пакетик с тяжёлой запрещёнкой. В итоге — сядешь лет на десять в колонию общего режима, и никто тебя оттуда не вытащит.
— Вы не посмеете так со мной поступить, это же просто чудовищно! — Евгения побледнела ещё сильнее, став похожей на призрака.
— Ещё как посмею, милая моя, ещё как посмею, — с явным, садистским удовольствием в голосе улыбнулся Борис Ильич, глядя на её испуганные глаза. — И знаешь, что в этой истории самое смешное и интересное? Твой Ромочка, которому постоянно нужны эти баснословно дорогие таблеточки, сразу же, автоматически отправится в самый обыкновенный детский дом-интернат для хронически больных детей. Он там и месяца, скорее всего, не протянет, с его-то лёгкими. До конца доходит, мамаша, или мне ещё раз повторить для особо одарённых?
Услышав имя своего единственного, бесконечно любимого сына, Евгения вдруг обмякла, как подкошенная, и прислонилась плечом к холодной стене. Весь её внутренний стержень, вся гордость и принципы разбились в дребезги в одно короткое мгновение — животный, дикий страх за жизнь собственного ребёнка оказался в сотни раз сильнее любых человеческих законов и принципов.
— Я... я согласна... я сделаю всё, что вы скажете, — прошептала она побелевшими, растрескавшимися губами, почти беззвучно. — Только, умоляю вас, не трогайте моего Рому, пожалуйста, я на коленях вас прошу.
— Вот и умничка, вот и хорошо, что мы так быстро нашли общий язык, — Борис Ильич брезгливо отпустил её посиневший локоть и отошёл к окну. — Завтра после окончания своей законной смены остаёшься здесь, будешь всю ночь готовить мне графики, расчёты и слайды в программе. И смотри у меня, чтобы ни одна живая душа в этом здании не узнала о нашем маленьком секрете.
Продолжение: