Дело было поздней осенью, аккурат перед Казанской. В большом доме-пятистенке моей давней подруги Марьи дым стоял коромыслом. Завтра - великий день. Завтра единственный Марьин сын, Мишка наш, жениться должен был. Невесту себе выбрал под стать - Софью, девчонку с нашей фермы. Тихая она, как речка поутру, работящая, глаза светлые, добрые. Как посмотрит на Мишку - так словно солнышком его укутывает.
В избе в тот вечер жарко было, не продохнуть. Печь русская с самого утра топилась, дров не жалели. Мы с бабоньками нашими деревенскими собрались на подмогу. На столе, застеленном чистой клеенкой, гора муки белеет. Мы пельмени лепим на всю ораву свадебную. Руки в тесте, фарш чесноком да перчиком пахнет, аж дух захватывает. В сенцах холодец в тазах застывает, пироги румяные под полотенцами льняными отдыхают.
А я сижу с краешку, кружочки из теста стаканом граненым вырезаю, да всё на Марью поглядываю. Глаз у меня, сами понимаете, наметанный, сорок лет с фельдшерской сумкой по дворам бегаю. Вижу я, что подруга моя не в себе. Лицо красными пятнами пошло, дышит тяжело, то и дело за грудь хватается. Улыбается гостям, а в глазах - страх какой-то затаенный.
Ох, и досталось же Марье в свое время... Жили они с мужем, Витькой, вроде складно. А потом, когда Мишке и десяти годков не было, закрутил Витька с приезжей одной, что на почту к нам работать прислали. И ведь ладно бы просто ушел - так нет, жилы мотал, метался. А Марья всё прощала, всё надеялась. Пока однажды не застала их за околицей. Так у нее тогда сердце и надорвалось.
Витька-то сгинул потом где-то в городе, а Марья одна Мишку поднимала. И теперь, накануне сыновней свадьбы, страх тот давний, женский, её за горло взял. «А вдруг и мой таким же будет? Вдруг кровь отцовская скажется?» - так и читалось на её лице.
Мишка тоже места себе не находил. Жениху ведь по обычаю накануне свадьбы невесту видеть не полагается, вот он и слонялся по горнице, как медведь в клетке. Плечищи широкие, ручищи огромные, в праздничную рубаху не лезут. Подойдет к окну, подышит на стекло, пальцем поводит - и снова из угла в угол.
- Миша, сынок, - не выдержала Марья, утирая лоб кончиком фартука. - Ты б не маячил перед глазами-то. Сходи-ка лучше во двор, принеси из погреба капустки квашеной да огурчиков. Завтра на столы ставить, пусть в сенцах постоят, чтоб под рукой были.
Мишка с радостью за эту работу ухватился. Накинул старую телогрейку на плечи, скрипнул дверью и вышел в темноту.
Меня тоже духота совсем одолела. Печь жарит, бабоньки галдят.
- Пойду-ка я, девки, на крылечко, воздухом подышу, - говорю. - А то у самой сейчас давление скакнет, неровен час.
Вышла я в сенцы, а оттуда на крылечко деревянное. Мороз уже слегка прихватил, лужицы во дворе льдом по краям покрылись. Небо ясное-ясное, звезды как просыпанная соль блестят. Встала я в тени под навесом, где у Марьи летом виноград дикий вьется, кутаюсь в пуховый платок, дышу глубоко. Пахнет дымком из труб, сеном прелым да стужей.
Смотрю - Мишка от погреба идет, в руках банки стеклянные несет, позвякивает. И тут скрипнула наша старая калитка. Да так тихо, осторожно скрипнула. Вижу, метнулась от забора девичья тень. Прямо наперерез Мишке.
Батюшки... Сердце у меня так и ухнуло куда-то к коленям. Узнала я её. Ритка это была. Девка с соседней улицы. Бойкая, красивая, как картинка, но ветреная - спасу нет. Это ведь она пару лет назад Мишке нашему всю душу вымотала. Закружила парня, влюбила в себя до беспамятства, а потом бросила, променяв на заезжего шофера. Мишка тогда чуть не сломался, черный ходил, как туча. Еле выходили мы его, еле отогрела его Софьюшка своей тихой любовью.
И вот те на. Явилась.
Мишка от неожиданности аж банки на скамейку деревянную опустил. Стоит, не шелохнется. А Ритка подбежала к нему вплотную. Пальто нараспашку, платок на плечи сполз. И пахнет от нее какими-то сладкими духами, что аж сюда, в мой угол, ветром донесло. Нездешний это был запах, чужой.
- Здравствуй, Мишенька, - шепчет Ритка, а голос дрожит, срывается. - Не прогоняй только, выслушай.
- Чего тебе, Маргарита? - голос у Мишки глухой, тяжелый, как камень об землю стукнул. - Поздно ты по дворам ходить вздумала.
А она вдруг как кинется к нему на грудь! Руками тонкими за шею обвила, прижалась всем телом.
- Мишка, дура я была! Ой, какая дура! - запричитала Ритка, и слышу я - плачет девка, по-настоящему плачет, горько. - Поняла я всё, Мишенька. Никто меня так не любил, как ты. Пусто мне без тебя, холодно. Я ведь уезжаю завтра. Насовсем из деревни уезжаю, к тетке в район. Не могу я тут оставаться, не могу смотреть, как ты чужим мужем станешь! Поцелуй меня на прощанье, Мишка! Хоть раз один, как раньше, по старой памяти!
И тянется губами к его лицу, цепляется пальцами за воротник его телогрейки.
Ох, милые мои... Я там, в тени лозы, ни жива ни мертва стояла. Боялась пошевелиться, чтоб беду не кликать. Ведь мужская природа - она слабая бывает перед слезами да перед прошлым. Дрогнет сейчас парень, поддастся жарости - и всё. Рухнет Софьино счастье, не начавшись.
И тут слышу - скрипнула дверь за моей спиной.
Поворачиваю голову - Марья на крыльцо вышла. Видно, тоже душно ей стало, или материнское сердце беду почуяло. Стоит моя подруга на верхней ступеньке. В свете фонаря уличного лицо её белее снега первого стало. Увидела она, как чужая баба на шее у её сына виснет, и всё.
Я вижу, как у Марьи ноги подкашиваются. Она рукой за дверной косяк вцепилась так, что костяшки побелели. Дышит ртом, как рыба на берегу. В глазах - такой ужас, такая боль нечеловеческая плещется... Вспомнила она, значит. Вспомнила, как сама вот так же стояла много лет назад у чужого забора и смотрела, как её Витька другую в объятиях держит. И как он тогда не оттолкнул ту, чужую, а только глаза опустил.
«Всё, - читаю я в Марьином взгляде. - Приговор. Гены отцовские. Каждому свое горе по кругу».
Я уже шаг сделала из темноты, чтобы подругу подхватить, корвалол ей нести. Но тут Мишка заговорил.
Он не стал кричать. Не стал ругаться. Он просто взял Риткины руки, что за его шею цеплялись, и крепко, но мягко оторвал их от себя. Отступил на шаг назад, выпрямился во весь свой богатырский рост.
- Бог тебя простит, Рита, - сказал Мишка тихо, но так ясно, что в морозном воздухе каждое слово, как колокольчик, прозвенело. - А мне тебе прощать нечего. У меня завтра не просто свадьба. У меня завтра жизнь настоящая начинается. С той, которую я берегу пуще глаза своего. Иди с миром, Рита. И не оглядывайся. Счастья тебе на новом месте.
Ритка всхлипнула громко, лицо руками закрыла, развернулась и побежала прочь со двора. Только калитка хлопнула жалобно, да шаги по мерзлой земле затихли.
Мишка постоял немного, глядя ей вслед. Потом повернулся к крыльцу - и увидел мать.
Марья медленно, по косяку, сползала вниз, на холодные доски крыльца. Слезы из её глаз лились в три ручья, но это были не слезы горя. Это плотина прорвалась.
Мишка в два прыжка одолел ступеньки, упал перед матерью на колени, подхватил её на руки.
- Мама! Мамочка, что ты? Сердце? Семёновна! - закричал он, заметив наконец меня в темноте.
А Марья обхватила его большое, сильное лицо своими шершавыми ладонями, прижалась лбом к его лбу и зарыдала в голос:
- Сыночек мой... Кровиночка... Не в отца пошел... Стержень в тебе есть, гордость есть... Ох, слава тебе, Господи. Мишенька...
Я помогла Мишке мать в сени завести, на лавку усадить. Накапала ей капель сердечных в кружку с водой. Марья пьет, зубами о край кружки стучит, а сама сквозь слезы улыбается так, что в сенцах светлее стало.
Мишка стоял рядом, тяжело дыша. До него, видать, только сейчас дошло, по какому тонкому льду они все прошли. Как легко, из-за чужой глупой прихоти, могла сегодня рухнуть его жизнь. Как легко он мог убить свою мать и свою невесту.
Желваки у парня под небритой щекой заходили. Он вдруг сорвал с себя шапку, сунул её в карман и рванул во двор.
- Куда тебя понесло-то на ночь глядя?! - крикнула Марья, перепугавшись.
- Сейчас, мам! Я мигом! - донеслось из темноты.
Я вышла на крыльцо посмотреть.
Вижу: бежит наш жених в палисадник свой. А там у Марьи под окном куст поздних осенних хризантем-«дубков» цветет. Знаете, такие густые, бордовые цветы. Их уж первым морозцем прихватило, еще редким снежком припорошило, а они всё равно стоят, не сдаются, терпким осенним холодком пахнут.
Мишка подошел, аккуратно, чтобы не стрясти снежок, отломил самый красивый, самый пушистый цветок. Спрятал его за пазуху, под телогрейку, чтоб не заморозить окончательно, и быстрым шагом направился к калитке.
Я, грешным делом, накинула свой тулупчик поверх халата, да и пошла следом, к забору. Софьин дом через три дома от Марьиного стоит.
Подошла я, смотрю. В Софьиной избе только одно окошко светилось теплым, желтым светом. Мишка пробрался тихонько под окно. Заглянул.
Сидит наша невеста перед зеркалом стареньким, что на стене висит. На плечах шаль пуховая белая, волосы длинные, русые распущены. Она их расчесывает, а сама поет что-то тихо-тихо, только губы шевелятся. Лицо спокойное, светлое.
Мишка стоял под окном и дышать боялся. Смотрел на нее так, словно святыню какую увидел. А потом легонько костяшками пальцев по стеклу постучал. Тук-тук.
Софья вздрогнула, обернулась. Увидела в темноте за окном лицо суженого - ахнула, всплеснула руками. Ведь нельзя же, примета плохая! Подбежала к окну, задвижку щеколды открыла, распахнула створку. В лицо ей морозный пар ударил.
- Миша! Ты с ума сошел? - шепчет она, а сама от радости светится. - Зачем пришел-то? Нельзя нам до завтра видеться!
А Мишка ничего не ответил. Он молча достал из-за пазухи цветок - тот самый осенний «дубок» с пушинками первого снега. Протянул ей прямо в открытое окно.
Софья цветок взяла бережно, обеими руками. Посмотрела на бордовые лепестки, потом на Мишку. И всё поняла без слов.
- Держи, Софьюшка, - голос у Мишки хриплый, от нежности дрожит. - Видишь, мороз её бьет, а она всё цветет, не ломается. Так и любовь наша выстоит. Никому тебя не отдам.
Софья прижала цветок к груди. Глаза у нее на мокром месте, но улыбается.
- Занавесочки-то задерни, невеста, - добавил Мишка глухо, не отрывая от нее взгляда. - А то видать всё с улицы. Нечего на мою жену чужим людям заглядываться.
Он сам протянул руку и притворил створку окна. Постоял еще минутку, глядя, как Софья послушно задернула старенькие ситцевые занавески, отрезая их маленький мир от холодной ночи. А потом повернулся и зашагал домой. Шаг твердый, уверенный. Шаг хозяина своей судьбы.
Я вернулась в Марьин дом быстрее него. Захожу в кухню - там бабоньки уже пельмени лепить заканчивают. Марья сидит у печи, лицо еще бледное, но дышит ровно.
Я села рядом, обняла её за плечи.
- Ну что, подруга? - говорю тихонько. - Выдохнула?
Марья кивнула молча, прижалась головой к моему плечу.
Свадьба на следующий день пела и плясала так, что в соседней деревне слышно было. Софья сидела во главе стола румяная, счастливая. А в центре стола, в граненом кувшине, стоял тот самый бордовый осенний цветок. И для всех гостей это было просто украшение. И только мы втроем - я, Марья да Мишка - знали, какая цена у этого цветка.
Вот и думай потом, что в человеке сильнее - кровь дурная или сердце верное? А вы как считаете, дорогие мои? Можно ли верить, что человек способен не повторить ошибок своих родителей?
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.