Жила была Зюзина Дарья Сергеевна, от роду пятидесяти лет. Возраст не то, чтобы большой, но вполне приличный. Дарья Сергеевна прожила насыщенную событиями жизнь и собиралась прожить еще столько же, потому что была очень активной и энергичной женщиной. Правда, одинокой. Но не суть.
Через неделю она собралась отпраздновать свой юбилей, а потому, хорошенько выспавшись в воскресенье, подумала: начинается новая веха, которую юностью уже не назовешь. Прискорбно. Стареть ужасно не хочется. Но кому интересно – хочется ей или нет. Возраст – штука неумолимая, безжалостная, жестокая, как сфинкс.
Значит, надо привыкать к новому и совсем незнакомому периоду. За здоровьем следить тщательнее. Бережнее относиться к личным финансам. О душе подумать, в конце концов – вдруг, ТАМ что-то есть, а она и не в курсе.
В понедельник Дарье Сергеевне и работать было некогда. Отложив в сторону квартальную отчетность, Дарья Сергеевна тщательно изучила свои накопительные счета, подбила баланс, соединив банковские капиталы с денежным эквивалентом золотых украшений, хранившихся дома, сравнила доходы и расходы и вывела итог. Получилось скудненько, но если сравнивать с другими, то вообще-то неплохо. У других и этого нет. А у Дарьи есть.
Вечером, добравшись до квартиры, Дарья Сергеевна приняла душ с кофейным скрабом, закрутила мокрую голову пушистым полотенцем, присела у зеркала, нанесла на лицо нежный, тающий на коже легкий крем и внимательно вгляделась в свое отражение.
Зеркало было таким же вредным, как и время. Оно, лишенное подсветки (Дарья так сама решила), должно было честно выявлять каждую морщинку, каждую родинку, беспристрастно, неумолимо и жестоко.
Но пока зеркало являло милость, как господин оказывает милость усердному рабу своему. Кожа Дарьи, матовая, смугловатая, пока была гладкой и ухоженной. Грудь – высокой, талия – стройной. Шея – длинной, не изуродованной возрастными изменениями. Руки – нежными, не знающими тяжкой работы, с миленьким, неброским, а потому очень дорогим маникюром.
В общем, Дарья Сергеевна была вполне довольна отражением. И вообще – проведенной ревизией своего полувекового существования на земле она осталась довольна. Ни долгов, ни обязательств, все есть, кредиты, ипотеки выплачены. На черный день накопления имеются, и на белый день, на отдых и развлечения деньжата отложены. Можно даже друга себе завести, можно позволить себе влюбиться в кого помоложе, будет, что вспомнить лет через пятнадцать.
Осталось только разобраться с духовной составляющей. Ну… Для очистки совести. Хотя, если разобраться, Дарьина совесть и так была вполне чиста.
Правда, в ночь с субботы на воскресенье ей приснился ужасный кошмар. Она бродила по магазину. Что за магазин... Детский мир, что ли? Но такой, советского периода Детский мир. Выбирала игрушки. А игрушки на полках - ужасные, старые, ломаные.
- Ну танк у вас есть? Нормальный танк на батарейках? - Дарья старалась говорить с накрашенной, как кукла, продавщицей спокойно и вежливо.
И тут витрина магазина раскололась на мелкие брызги. Страшно урча, в магазин въезжал настоящий, огромный танк. Дарья увидела идеальное дуло. Почему-то страха не было. Почему-то она прошептала лишь: вот и все...
Проснулась. Помотала головой. Дурацкий сон. Тьфу на него.
С утра Дарья Сергеевна надела элегантную юбку, повязала на голову стильный шелковый платочек, который очень шел к классическому кашемировому пальто. Солнцезащитные очки завершали продуманный образ, правда, вишенку на торт в виде сочной помады на губах в этот раз положить не удалось – не подобающий случай: Дарья Сергеевна не куда-нибудь, в храм собралась. Ну да ладно – переживет.
Купив в свечной лавке пару свечей и отложив пару сотен на благотворительность, Дарья чинно отстояла всю службу, иногда поглядывая на прихожан, среди которых было много Дарьиных ровесниц. Ровесницы выглядели бледно, бедно и безвкусно. Дарья с удовольствием отметила про себя, что хоть на нее смотреть приятно: статная, высокая, прямая и загадочная. Она продолжила свою роль: со скромным достоинством положила на поднос церковной служки крупную купюру – самую крупную из всех купюр, ворохом возлежащих на жестяной поверхности блюда. С достоинством перекрестилась на богато украшенную икону какой-то чудотворной, подумав, что горящие свечи выгодно освещают ее интересное, моложавое лицо.
А потом скромно, расправив прямую спину, встала в очередь ожидающих исповеди, прямо за симпатичным мужчиной, который (Дарья не слепая же) всё время кидал на неё внимательные взгляды.
Очередь к батюшке шла медленно: старухи вечно задерживали процесс, вспоминая грехи свои и морщась от приступивших слез, но все терпели, и никто не возмущался. Наконец, пришёл черед симпатичного мужчины – он, скрестив руки на груди, поклонился Дарье и сказал:
- Простите меня.
- Прощаем, - полуигриво, полупокорно, мелодичным голосом ответила Дарья Сергеевна симпатяге.
Глаза их встретились. И вдруг Дарью Сергеевну обожгло узнавание.
То же узнавание было в глазах мужчины. Он запнулся, пальцы рук, сложенных крестом, дрогнули. Видно было, каких сил стоило ему отвернуться от Дарьи и направиться на исповедь.
Ум Дарьи Сергеевны заволокло горячим, липким на ощупь туманом, язык моментально присох к нёбу. Дарья почувствовала дурноту и пошатнулась. Люди вокруг беспокойно обступили женщину: «Вам плохо?»
- Нет, нет, все нормально. Я пойду, подышу немного.
Несмотря на ватные ноги, Дарья спешила к выходу. Получалось плохо, как во сне, когда пытаешься убегать, но ноги отказываются служить. И сейчас всё, и храм, и запахи после каждения, и иконы, и обилие по случаю воскресного дня свечных огней, и лица Дарьиных ровесниц, казалось сном, ненормально явным и ненормально странным, даже страшным сном.
А улица звенела весенними голосами: нарядные щеглы, не видевшие зимы, приветствовали родину. Пережившие мертвенную зимнюю стужу синицы радовались солнечному теплу и просыпающейся от зимнего сна земле. Земля парила и невероятно хорошо пахла. Тонкие стрелки пробивающейся вездесущей травки пронизывали ее насквозь, украшая и прикрывая застоявшуюся грязь и мусор.
Над куполами церкви кружили старожилы-сизари. Шуршали по асфальту шины автомобилей. Солнце подсвечивало еще голые ветви деревьев, прогревая их, пробуждая внутри течение соков. Всё радовалось весне, все ждало короткого времени весеннего благоденствия, когда любовь стучится в каждое сердце, даже самое крохотное, и зовет, зовет, зовет в томлении и радости, возникающей из ничего.
Роскошный шёлк нарядного платка Дарьи сполз с аккуратно уложенной прически. Дарья, растерянная и потрясенная, не видя дороги, прямо по весенней грязи бродила меж деревьев и кустов церковного палисада, не обращая внимания на испачканные каблучки (ужасно дорогие) щеголеватых сапожек.
Надо было бежать прочь. И скорее. Пока ОН не догнал её, не нашел, не остановил, не влез в её спокойную, рациональную, вполне счастливую и совсем бессовестную жизнь. Пока он не задал главного и, пожалуй, самого страшного вопроса. Этого вопроса Дарья боялась больше всего на свете. Боялась, хоть и прекрасно знала ответ на него. Правда, как это выразить в словах, не понимала. Такое в словесной форме не выразишь. А ведь Дарья смогла всё забыть, СДЕЛАТЬ ВИД, ЧТО НИЧЕГО ТАКОГО не было. А если и было, то вовсе не с ней, а с другой женщиной. И внушить себе, что дело житейское и нечего корить себя понапрасну.
ОН выскочил из храма, как ошпаренный выскакивает из котла с кипятком – пулей. Дарья спряталась за кустом, надеясь, что спряталась достаточно хорошо. Он оглядывался по сторонам. Оглядывался в надежде увидеть её. Ветер трепал его волосы. Странно, как же Дарья сразу не узнала: он мало изменился, только виски слегка тронула серебряная паутина. Та же осанка, выправка, брови, лоб. Да, он стал кряжистее, заматерел, как и положено в его возрасте. Никто не молодеет, что бы ни говорили современные психологи, инфоцыгане и прочие лживые коучи.
Они же говорили, все эти лживые коучи:
- Все нормально. Ты никому ничего не должна. Ты – свободный человек. Ты ни в чем не виновата. Отбрось свои воспоминания, как ненужный хлам – от хлама необходимо избавляться. Совесть – это зов заниженной самооценки, это зов рабского (а рабство в нашей крови) генома. Не слушай совесть, это глупо – слушать совесть. Люби себя, относись «к себе нежно».
И она не верила, а потом поверила. И в жизни все стало хорошо. Нормально. И она забыла, выкинула из головы «хлам». И вот, ей пятьдесят, она выглядит на тридцать семь, и золото в шкатулке, и денежки на счете, и перспективы, и сладостное томление в груди, и свобода, и «к себе нежность».
А он её нашел. Кто бы мог подумать, в храме, да она за всю жизнь свою здесь пару раз была, и сейчас явилась, как кинозвезда в курятник, в прекрасном белом кашемировом пальто, прекраснее всех. Уверенная, что и без храма чистая и безгрешная, потому что совесть давным-давно заложена булыжниками, а потому молчит или кричит, да не слышно из-за каменной груды.
А возмездие никуда не делось, оказывается. И ТАМ, действительно, ЧТО-ТО есть, иначе всю эту историю не объяснить. И ОН её нашел и потребует ответа. Она, конечно, могла и наврать, врать она научилась за все эти годы так, что комар носа не подточит. А смысл? Нет никакого смысла. И это смешно, и это страшно.
Дарья взглянула на бирюзовые купола храма и горько улыбнулась, пробормотав:
- Это ТЫ мне его прислал, да? Всевидящий и вездесущий, да? Альфа и Омега, да?
Изящные каблуки итальянских сапожек проткнули землю. Дарья чувствовала, что еще немного – и упадет.
Сердце сжалось в груди в тяжелый ком. Давно забытые ощущения. Дарье казалось, что она давно уже избавилась от этих ощущений. Ей казалось, что она выздоровела с тех самых пор тридцатилетней давности.
С тех самых, давних пор.
Анна Лебедева