10 глава
Утро после того страшного вечера выдалось серым и тревожным. Солнце спряталось за тяжелыми облаками, и даже птицы в саду притихли — будто понимали, что в доме случилось горе.
Маруся почти не спала. Она лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и слушала, как за окном шуршит ветер в обгоревших ветках яблоньки. Несколько раз она проваливалась в короткую, липкую дремоту, но тут же просыпалась от собственного испуга — казалось, что кто-то стоит за дверью или глядит в окно.
Когда начало светать, она услышала голоса.
Отец и мать разговаривали в кухне вполголоса, но слова все равно долетали до ее комнаты.
— Я иду к нему, — сказал отец жестко. — Сейчас же. Пока он не проспался. Этому надо положить конец.
— Осторожнее, Михаил, — ответила мать. — У него отец тоже не сахар.
— Плевать. Сын поджег нашу яблоню. Орал под окнами на мою дочь. Не имеет значения, кто его отец.
Хлопнула дверь. Маруся слышала, как тяжелые отцовские шаги удаляются по дорожке, как скрипнула калитка.
Она села на кровати, обхватила колени. В груди снова заныло — то ли от страха, то ли от тяжести, которая не отпускала уже который день.
В дверь тихонько постучали.
— Можно? — спросила мать.
— Да.
Клавдия вошла, села на край кровати, погладила дочь по голове.
— Не бойся. Отец разберется. Он у нас мужик серьезный, его в деревне уважают.
— А если Лешка что-то сделает? — прошептала Маруся. — Если он… если он опять придет?
— Не придет, — твердо сказала мать. — После того, что отец ему скажет — не придет. И его отец теперь приглядит. Он хоть и вспыльчивый, но дурак не полный. Поймет, что к чему.
Клавдия помолчала, потом добавила:
— Собирай вещи. Сегодня уезжаем.
— Сегодня?
— Да. Михаил сказал — к вечеру будем в городе. Хватит. Отдыхали.
Маруся почувствовала, как внутри разливается тепло. Не радость — нет, до радости было далеко, но хотя бы облегчение. Большое, долгожданное облегчение.
— А Юрка с Ксюшкой? — спросила она.
— Обижаются, конечно. Им здесь нравится. Но ничего, переживут. Пообещали, что скоро вернемся.
Маруся кивнула и принялась складывать вещи.
А в это время в доме Лешки разговор шел на повышенных тонах.
Михаил стоял посреди кухни — широкий, тяжелый, как дубовый шкаф. Напротив него — дядя Сережа, отец Лешки. Пальцы его были в табачной желтизне, лицо красное — то ли от гнева, то ли с похмелья.
Между ними, в углу, прижавшись к стенке, сидел Лешка. Молчал, сжав зубы, и сверлил пол взглядом.
— Твой сын поджег мою яблоню, — сказал Михаил спокойно, но так, что от этого спокойствия становилось жутко. — Орал под окнами, обзывал мою дочь всякими словами. И это после того, как он ее лапал, а она дала ему сдачи.
— Лапал, не лапал — это еще бабушка надвое сказала, — буркнул дядя Сережа, не поднимая глаз. — Твоя девка сама…
— Не смей, — оборвал его Михаил. — Не смей про мою дочь так говорить. Она в городе выросла, она приличная девочка. А твой — кобель недоделанный. Ты это знаешь, я это знаю, вся деревня знает.
Дядя Сережа покраснел еще сильнее.
— Ты мне тут не указывай! Мой сын…
— Твой сын — поджигатель, — отрезал Михаил. — Недоросль. Трус. Потому что на мужика он бы не вышел, а на девку руку поднять не посмел, вот и яблоню спалил.
— Вон отсюда! — заорал дядя Сережа, вскакивая. — Вон из моего дома!
— Уйду, — Михаил шагнул к двери, но на пороге обернулся. — Только запомни. Если я еще раз увижу твоего выродка рядом со своим домом или своей дочерью — я его просто урою. В лесу закопаю. И никто не найдет. Понял?
Дядя Сережа молчал. Только кулаки сжимал и разжимал.
Лешка не поднимал головы.
Михаил вышел, хлопнув дверью так, что со стены упала полка с кружками.
Дома тем временем шли сборы.
Маруся сложила в большой пакет свои платья, дневник — зеленую тетрадку — сунула в самую глубину рюкзака, чтобы никто случайно не нашел. Надела джинсы и простую футболку — те, в которых приехала.
По дому ходила заплаканная Ксюшка. Она обнимала плюшевого зайца и шмыгала носом, глядя на мать.
— Ну зачем мы уезжаем? — капризно тянула она. — Мне тут нравится! Тут кузнечики, и речка, и баба Галя из соседнего дома печенье дает!
— Скоро приедем, — успокаивала Клавдия, утрамбовывая вещи в багажник старого семейного универсала. — Папа работу закончит — и сразу. А в городе тоже хорошо. Там мультики по телевизору, и магазин рядом.
— Мультики — это не кузнечики, — буркнул Юрка. Он сидел на крыльце с обиженным видом, подперев щеку кулаком. Настоящий мужчина в свои десять лет, который не должен плакать, но которому было чертовски грустно.
Маруся подошла к нему, села рядом.
— Не дуйся, — сказала она тихо. — Мы правда скоро вернемся. Мама обещала.
— Она всегда говорит «скоро», — Юрка шмыгнул носом. — А потом — раз, и осень. А осенью уже школа.
— Ну, может, еще до осени успеем, — Маруся легонько толкнула его плечом. — Я попрошу отца.
— Правда? — Юрка поднял глаза.
— Правда.
Он немного помолчал, потом кивнул. Грусть не прошла, но стала чуть меньше — такой вот, детской, умещающейся в одном вздохе.
Вскоре подошел отец. Вид у него был усталый и злой — разговор с дядей Сережей дался ему нелегко. Но когда он увидел детей, собранные сумки и заплаканную Ксюшку, лицо его смягчилось.
— Все готово? — спросил он.
— Все, — ответила Клавдия. — Только дождись, я еще раз проверю, ничего ли не забыли.
Она ушла в дом. А Михаил подошел к Марусе и молча обнял ее — крепко, по-отцовски, так, что хрустнули позвонки.
— Все, дочка, — сказал он тихо. — Едем. Скоро будешь дома.
— Спасибо, пап, — прошептала Маруся в его плечо.
—
Через час они уже выезжали из деревни.
Машина медленно катилась по грунтовой дороге, поднимая облако пыли. Маруся сидела на заднем сиденье рядом с Ксюшкой, которая уже успела уснуть, прижавшись к ее плечу. Юрка смотрел в окно на проплывающие поля и леса, на крыши домов, которые становились все меньше.
— Пока, деревня, — тихо сказал он.
Маруся тоже смотрела в окно. Вот и речка, на которой они купались. Вот роща, где Лешка сказал те самые слова. Вот поле, где она сидела на поваленном дереве и врала про несуществующего парня.
«Прощай, — подумала она. — И, наверное, спасибо».
За что спасибо — она и сама не знала. За то, что стала сильнее? За то, что поняла, кому можно верить, а кому — нет? За то, что мать с отцом оказались теми, кто закроет собой от любой беды?
Наверное, за это.
Отец за рулем молчал. Клавдия сидела рядом с ним, иногда оглядывалась на детей — проверяла, все ли на месте. Маруся поймала ее взгляд и улыбнулась. Слабо, но искренне.
— Я в порядке, мам, — сказала она. — Честно.
— Верю, — ответила Клавдия и отвернулась, но Маруся заметила, как мать украдкой вытерла глаза.
Дорога уходила вперед, поля сменялись перелесками, а серое утро понемногу светлело. Облака расходились, и в просветах между ними показывалось голубое небо — чистое, высокое, обещающее что-то новое.
Маруся откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза.
Она все еще боялась. Воспоминания еще жгли, как та обгоревшая яблоня. Но страх уже не сковывал движения — он просто был где-то рядом, на периферии, как темное пятно, которое постепенно тает на свету.
«Ничего, — подумала она. — Я справлюсь».
Машина набирала скорость. Впереди был город, ее комната, ее привычная жизнь. А эта деревня, это лето, этот мальчишка с голубыми глазами — останутся позади.
И когда-нибудь, может быть, она сможет вспоминать об этом без содрогания.
Но не сейчас. Не скоро.
А пока — она просто ехала домой. Туда, где было безопасно.
И это было главное.
Финал
