11 глава
Шли дни. Июнь перевалил за середину, а потом незаметно подкрался и июль.
В городе жизнь потекла по-старому. Утром — завтрак, потом недолгие дела по дому, потом книги, телефон, редкие прогулки во двор, где Маруся все еще вздрагивала, если какой-нибудь парень из соседнего подъезда громко смеялся или окликал ее.
Но понемногу она отходила.
Самую большую радость приносили звонки Маше. Они созванивались почти каждый вечер — усаживались каждая в своей комнате, прижимали телефоны к уху и болтали до тех пор, пока у кого-нибудь не садилась батарейка или не приходила мать и не говорила: «Хватит, спать пора».
— Ну как ты там? — спрашивала Маша.
— Нормально, — отвечала Маруся. — Скучаю. А ты?
— Скучаю. У нас тут дожди пошли. Речка разлилась, купаться нельзя. Скукотища.
— А Лешка? — осторожно спрашивала Маруся. Она уже не вздрагивала при этом имени, но внутри все равно что-то неприятно шевелилось.
— Ой, — вздыхала Маша, и в голосе ее слышалась усталость. — Не успокоился он. Все ходит злой. Все рассказывает, что это ты начала, что это ты к нему приставала, что ты наврала про все, потому что он тебя отверг.
— Ему кто-нибудь верит? — спрашивала Маруся, хотя уже знала ответ.
— Да кто ж ему поверит, — отвечала Маша. — Таня с Колей все видели. Витька тоже кое-что слышал. Да и после поджога… Ты знаешь, его отец заставил новую яблоню посадить. Пришел к вашим соседям, извинился. А Лешку из дома неделю не выпускал. Но он все равно злится. Говорит, что ты ему жизнь сломала.
— Я?! — возмущалась Маруся.
— А кто же еще, — горько усмехалась Маша. — По его словам, это из-за тебя его все ненавидят. Из-за тебя его девушка бросила. Из-за тебя отец его отлупил и запер в сарае. Он в этом не виноват, конечно.
— Конечно, — вздыхала Маруся. — Куда ему.
Они еще долго говорили о всякой всячине — о новых фильмах, о том, что Маша теперь ходит на танцы в местный клуб, что Витька уехал в город к родственникам, что Таня с Колей все еще вместе и гуляют каждый вечер.
Маруся слушала и чувствовала, как деревенская жизнь течет без нее. И в этом было что-то утешительное. Там, далеко, все шло своим чередом. А здесь, в городе, заживали ее собственные шрамы.
— Приезжай, — просила Маша под конец каждого разговора. — Пожалуйста. Я скучаю.
— Скоро, — обещала Маруся.
И вот однажды в конце июля отец сказал за ужином:
— А не поехать ли нам в деревню? Отдохнуть. Воздухом подышать.
Маруся подняла голову от тарелки. Сердце ёкнуло — не от страха, как раньше, а от неожиданности.
— А… а Лешка? — спросила она тихо.
— А что Лешка? — отец отложил вилку. — Мы не для него едем. Для себя. Дом проветрить, огород посмотреть. Яблоню новую посадить. Если этот… если он сунется — я знаю, что делать.
Ксюшка захлопала в ладоши. Юрка оживился, впервые за долгое время улыбнулся.
— Поехали! Поехали! — закричали они хором.
Маруся посмотрела на мать. Клавдия кивнула — спокойно, без тревоги.
— Поехали, дочка. Не век же нам тут сидеть. Лето кончается.
— А если он… — начала Маруся.
— Не он, — перебила мать. — Его отец обещал присмотреть. Да и сам он, говорят, на месяц к бабке в соседнюю область уехал. Не встретитесь вы. Не бойся.
Маруся подумала. Вспомнила реку, рощу, запах свежей травы. Вспомнила, как они с Машей хохотали до упаду на старом мосту. Вспомнила, как хорошо было — до того самого вечера.
— Ладно, — сказала она. — Едем.
В деревню приехали ближе к вечеру. Солнце уже садилось, и все вокруг казалось золотым — дома, заборы, пыльная дорога.
Маруся вышла из машины и глубоко вдохнула. Воздух пах теплой травой, ромашкой и чем-то знакомым с детства. Никакого страха внутри не было — только тихая, спокойная грусть.
— Ну вот, — сказал отец, хлопнув дверцей. — Приехали.
Они занесли вещи в дом. Ксюшка сразу убежала во двор — ловить кузнечиков. Юрка отправился с отцом проверять, как там огород.
Маруся осталась у крыльца, оглядываясь по сторонам.
В калитку постучали.
— Это я! — услышала она знакомый голос.
Маша влетела во двор — растрепанная, загорелая до черноты, в веснушках, которые высыпали на носу и щеках.
— Приехала! — закричала она и бросилась обнимать. — Наконец-то! Я с ума сошла без тебя!
— Я тоже скучала, — Маруся обняла подругу в ответ, чувствуя, как тепло разливается по груди.
Маша отстранилась, заглянула в глаза.
— Ты как? — спросила она тихо.
— Нормально, — ответила Маруся. — Правда.
— Он за все время не появлялся, — сказала Маша, поняв без слов, о чем подруга хочет спросить. — Уехал к бабке. Не приезжал ни разу. Таня сказала, что он вообще до конца лета там останется.
— Хорошо, — выдохнула Маруся.
— Пойдем на речку завтра? — предложила Маша. — Таня с Колей придут. Витька скоро вернется. Все будет как раньше. Почти.
— Почти, — повторила Маруся и улыбнулась.
Они сели на крыльцо, свесили ноги, смотрели, как темнеет небо, как зажигаются первые звезды.
— Слушай, — сказала вдруг Маша. — А ты его простила?
Маруся подумала.
— Не знаю, — честно ответила она. — Не думала об этом. Просто… отпустила. Теперь он для меня как тень. Был и прошел.
— Правильно, — кивнула Маша. — Так и надо.
Они замолчали. Сверчки затянули свою песню — ровную, бесконечную, такую же, как в тот июньский вечер, который все перевернул.
Но теперь Маруся не боялась.
Теперь она просто сидела на ступеньках, вдыхала запах деревни и знала: это лето заканчивается. И никогда больше не повторится. И слава богу.
А впереди была осень. Школа. Новая жизнь.
И отсутствие Лешки.
— Знаешь, — сказала Маруся, глядя в звездное небо. — А здесь все-таки красиво. Я раньше не замечала.
— Еще бы, — усмехнулась Маша. — Ты ж всегда городская была.
— А теперь нет, — тихо ответила Маруся. — Теперь уже немножко деревенская.
Они рассмеялись. И смех этот разнесся над садом, над рекой, над всей деревней — легкий, почти счастливый.
Как обещание того, что все будет хорошо.
Обязательно будет.
Первые дни в деревне прошли в тишине. Маруся привыкала заново — к запахам, к звукам, к тому, что можно выйти на крыльцо босиком и никуда не спешить. Она почти не выходила за калитку, только сидела в саду, читала или помогала матери полоть грядки.
Но друзья ждать не стали.
На третий день, когда она возилась с помидорами, в огород пожаловала целая делегация — Таня, Коля, Витька и, конечно, Маша.
— Вылезай, городская! — крикнул Витька еще из-за забора. — Хватит прятаться!
Маруся выпрямилась, отряхнула колени. Натянула улыбку — чуть настороженную, но искреннюю.
— Я не прячусь, — сказала она, подходя к калитке. — Просто помогаю.
— Помогать вечером будешь, — Таня взяла ее под руку. — Идем на речку. Погода — сказка.
— Идем, — кивнула Маруся после секундного колебания.
По дороге к реке они шли неспешно. Маша рассказывала про свои танцы, Таня жаловалась на жару, Коля молча курил и пускал колечки дыма, а Витька травил байки про каких-то родственников из соседнего села.
Но Маруся чувствовала — разговор кружит вокруг одного, самого главного. И они ждут, когда она сама заговорит.
Они расселись на берегу — на старом месте, где песок был мягким, а вода теплой, как парное молоко. Маруся долго смотрела на реку, на белые облака, на птиц, которые кружили высоко-высоко.
Потом, не глядя на друзей, сказала:
— Вы спрашивайте уже. Я вижу, что вам не терпится.
Повисла пауза. Витька переглянулся с Таней. Коля отвернулся, будто ему было неудобно. Маша молчала — она все уже знала.
— Марусь, — начала Таня осторожно. — Это правда? Про Лешку? Что он… ну, то, что он сделал?
— Правда, — сказала Маруся, глядя прямо перед собой. — Все, что я рассказывала. Он ко мне приставал. Я сказала «нет». Он не остановился. Я его ударила и убежала. А потом он орал под окнами и поджег нашу яблоню.
Слова выходили сухими, жесткими. Она даже сама удивилась, как спокойно это произносит.
— Ничего себе, — выдохнул Витька. Челюсть у него отвисла, веснушки на лице словно побледнели. — Я думал… ну, не знаю… что это просто ссора какая-то.
— Ссора, — Маруся горько усмехнулась. — Да, ссора. Только я теперь сплю с ножом под подушкой.
— Не надо с ножом, — тихо сказал Коля, впервые за весь вечер подав голос. — Мы с Витькой договорились. Если он сунется — мы его встретим.
— Спасибо, — Маруся посмотрела на него с благодарностью. — Но надеюсь, не придется.
— Все равно в шоке, — покачал головой Витька. — Я его с детства знаю. Он всегда был… ну, с характером. Но чтобы так…
— Люди не всегда такие, какими кажутся, — сказала Маша и крепко сжала Марусину руку.
Они помолчали. Река тихо плескалась, где-то на том берегу заливалась иволга.
— Ладно, — Таня хлопнула в ладоши. — Хватит о грустном. Лешка — в прошлом. Козел он и есть козел. А у нас есть новости.
— Какие? — спросила Маруся.
— Машка, давай ты, — Таня кивнула подруге.
Маша замялась, покраснела, потом выпалила:
— Я хочу тебя кое с кем познакомить. С одним парнем.
— С парнем? — Маруся подняла брови. — Уже? После Лешки?
— А что такого? — Маша пожала плечами, но в голосе слышалась неуверенность. — Жизнь-то продолжается. И он хороший. Правда. Не такой, как тот. Его Ваня зовут.
— Ваня? — переспросила Маруся.
— Да. Он из соседней деревни, но сейчас у нас гостит у тетки. Тихий такой, спокойный. В техникуме учится. На механика.
— И ты с ним…
— Нет пока, — перебила Маша. — Просто общаемся. Но он просил с тобой познакомить. Я про тебя рассказывала. Он хочет сам убедиться, что бывают нормальные девушки, а не только такие, как… ну, ты поняла.
Маруся хотела отказаться. Сказать, что не хочет ни с кем знакомиться, что доверия к новым людям у нее нет, что она еще не отошла.
Но посмотрела на Машу — в ее глазах светилась робкая надежда, и отказать было невозможно.
— Ладно, — вздохнула Маруся. — Пусть приходит.
Ваня появился на следующий день.
Маруся сидела на лавочке у крыльца, чистила ведро картошки для ужина, когда калитка скрипнула и вошла Маша с невысоким парнем.
Он был невысоким — чуть выше Маруси, коренастым, с темными короткими волосами и карими глазами, которые смотрели спокойно и чуть устало. Одеты просто — джинсы, простая серая футболка, на ногах — старые кеды. Никаких украшений, никакой вызывающей улыбки.
— Вот, — сказала Маша, слегка подталкивая его вперед. — Это Ваня. А это Маруся.
— Привет, — сказал он просто. Без нажима, без попытки казаться кем-то другим.
— Здравствуй, — ответила Маруся. На всякий случай она держалась настороженно — руки сжала на коленях, спину выпрямила.
Ваня сел на лавочку напротив — не рядом, не слишком близко. Достал телефон, положил на колени, посмотрел на нее открыто, но без настойчивости.
— Маша много про тебя рассказывала, — сказал он. — Сказала, что ты любишь книги и рисовать.
— Сказала правду, — ответила Маруся коротко.
Повисла пауза. Маша сидела между ними, вертела головой, переводила взгляд с одного на другого.
— А ты что любишь? — спросила Маруся, чтобы заполнить тишину.
— Мотоциклы, — ответил Ваня. — И чинить их. И спокойствие. Не люблю, когда шумно и когда кто-то лезет в душу.
Это прозвучало почти как обещание. Или как предупреждение.
Маруся чуть расслабилась.
— Я тоже не люблю, когда лезут, — сказала она.
— Я знаю, — кивнул Ваня. — Маша рассказывала.
Он не стал уточнять — что именно рассказывала. Не стал спрашивать «а правда ли то, что говорят про Лешку?». Не стал делать вид, что ничего не случилось.
Просто принял как факт. И это было… правильно.
Они проговорили около часа. Ваня оказался неразговорчивым, но не скучным. Он слушал внимательно — не перебивал, не кивал для вида, просто смотрел в глаза и, кажется, правда вникал в каждое слово.
Маша расцвела. Она была счастлива — видимо, от того, что ее Ваня и ее лучшая подруга нашли общий язык.
— Ну как он тебе? — спросила Маша, когда Ваня отлучился на минуту.
— Нормально, — осторожно сказала Маруся. — Спокойный. Не навязывается.
— А тебе не кажется… ну, что он слишком простой? — спросила Маша с легкой тревогой.
— Простой — это хорошо, — ответила Маруся. — Простого хотя бы не боишься.
Она посмотрела вслед Ване, который стоял у забора, щурился на солнце и в задумчивости теребил край футболки. Ничего особенного. Обычный парень. Не красавец, не балагур, не душа компании.
Но в глазах у него было что-то твердое, надежное. Как хороший забор. Или как старый дуб, который выдержит любой ветер.
—
Все было хорошо.
Честно.
Ваня оказался именно таким, каким показался в первый раз — спокойным, ровным, без резких движений. Он не пытался трогать Марусю, не смотрел вызывающе, не шутил сальных шуток. Мог промолчать полчаса, а потом вдруг сказать что-то умное и меткое, отчего все замолкали и думали.
Маша сияла. Она ходила с ним за руку, иногда чмокала в щеку, и он улыбался — мягко, чуть застенчиво.
Маруся радовалась за подругу. Правда радовалась. Но внутри у нее все равно сидел маленький, колючий комок.
Ей не давали покоя слова:
«Это только начало».
Они всплывали в голове по ночам, когда она лежала с открытыми глазами и вслушивалась в тишину. Они нашептывались ветром, когда она сидела в саду. Они читались в облаках, проплывающих над головой.
Слишком хорошо было.
Слишком гладко.
После той грозы, которую принес Лешка, наступило затишье. Но она знала — так бывает перед бурей.
— Ты чего такая задумчивая? — спросила Маша однажды вечером, когда они сидели у костра втроем — Маруся, Маша и Ваня.
— Не знаю, — ответила Маруся, глядя на огонь. — Все слишком хорошо. Я боюсь, что это ненадолго.
— Глупости, — отмахнулась Маша. — Ваня — не Лешка. Он другой.
Ваня промолчал. Только посмотрел на Марусю, и в его глазах мелькнуло что-то — то ли понимание, то ли предчувствие.
— Бояться — это нормально, — сказал он наконец. — После того, что было. Но я не он. Запомни.
— Я запомнила, — кивнула Маруся.
Но чувство не уходило.
Оно сидело где-то под ложечкой, тлело, как уголек в золе, и ждало своего часа.
Маруся не знала, чего именно боялась. Может быть, того, что Ваня окажется не таким, каким кажется. Может быть, того, что Лешка вернется. Может быть, того, что мир вообще не терпит пустоты и на место одной беды обязательно придет другая.
Она боялась, что это только начало.
И, как оказалось позже, зря не боялась.
