⏮️ Начало рассказа читать здесь:
Через неделю у Феодосьи начала падать скотина.
Сначала овца. Утром Феодосья пошла в хлев — овца лежит, окоченелая, и шерсть с неё сыплется, как с подушки перо. Мать ходила глядеть, рассказывала: лежит овца, а будто и не лежит — будто скорлупа пустая. Под рукой проминается. Внутри — ничего.
Потом тёлка. Потом старая коза Машка, которую Феодосья сама с рук выкормила. Все одинаково: высохшие, лёгкие, как солома. Будто кто высосал из них самую сердцевину, а оболочку оставил для виду.
Феодосья пришла к нам — у самой щёки уже впали, кофта на плечах болталась.
— Надюша, — сказала она матери. — Не могу я больше. Налей мне молока. Своего нет.
Мать налила в крынку, дала ещё хлеба и творогу. Феодосья взяла, поблагодарила тихо, повернулась к двери. И уже на пороге, не оборачиваясь, сказала:
— Это не он, Надюша.
Мать так и осталась с полотенцем в руках.
— Кто — не он? — не поняла она.
— Аникей. Это не он с болота вышел. Это другое что-то. В его шкуре.
Сказала — и пошла. А мать села на лавку и сидела, не двигаясь, до самой темноты.
Через два дня Феодосью схоронили.
Я был на похоронах. Гроб стоял в горнице, и я подошёл проститься — она мне крёстная была. Лучше бы не подходил. То, что лежало в гробу, не было Феодосьей. Это была какая-то скорлупа, серая, ссохшаяся, со впалыми щеками и заострившимся носом. Кожа на скулах натянулась так, что просвечивали кости. И рот — рот был открыт, как у рыбы, выброшенной на берег. Бабы подвязали ей челюсть платком, но видно было, что подвязали с трудом, что рот не хотел закрываться, что он остался разинутым в каком-то последнем беззвучном крике.
Аникей сидел в углу. Не плакал. Смотрел в пол. К нему подходили, говорили слова, он кивал — и опять смотрел в пол. Один раз я поймал его взгляд, когда он поднял голову. И мне стало холодно — в августе, в жарко натопленной избе, с полным самоваром на столе. Холодно до самой сердцевины.
Бабка моя на похороны не пошла. Сказалась больной. Я зашёл к ней вечером — она лежала, отвернувшись к стене, и не спала.
— Бабушка, — сказал я. — Что с тобой?
Она долго молчала. Потом, не поворачиваясь, сказала:
— Митя. Послушай меня, дуру старую. Не ходи к Аникею. Если позовёт — не ходи. Если попросит — не ходи. Слышишь меня?
— Слышу, — сказал я. — Бабушка, да что с ним такое?
— А с ним — то, чему люди уже не помнят. Раньше помнили, а теперь забыли. И слава Богу, что забыли.
Больше она в тот вечер ничего не сказала.
✦ ✦ ✦
Я бы и послушался её. Я и хотел послушаться. Но через две недели после похорон Феодосьи Аникей сам вышел ко мне.
Я возвращался с покоса — один, было уже сумеречно. Иду по улице, и вдруг вижу: он сидит на лавочке у своих ворот. Курит самокрутку. Завидел меня, поднял руку.
— Митрий. Подь сюда.
Я остановился. Хотел пройти мимо, сделать вид, что не услышал. А ноги — ноги сами понесли к нему. Я их не чувствовал. Будто кто-то другой шёл, а я только смотрел, как он идёт.
— Садись, — сказал Аникей и подвинулся.
Я сел. От него пахло — не табаком и не старостью. От него пахло тиной. Той самой, болотной, со дна. Сладковатой и гнилой.
— Помянем, — сказал он. — Феню помянем. Зайди.
— Дядя Аникей, — выдавил я. — Поздно уже. Мать ждёт.
— Подождёт мать. Зайди, Митрий. Уважь старика. Один я. Тоскливо.
И посмотрел на меня. И в глазах у него — я вам говорю — не было ничего. Совсем. И вместе с тем что-то там было: какое-то ожидание, какой-то голод. Будто стоял он передо мной, а внутри сидел кто-то другой и смотрел через его глаза, как через прорези в маске.
Я пошёл за ним.
В избе было темно и душно. Окна закрыты, занавески задёрнуты. Пахло так же, как от него — тиной и ещё чем-то сладким, на что я никак не мог подобрать слова, пока через много лет не понял: так пахнет в лесу, когда найдёшь убитого зверя, неделю пролежавшего под валежником.
Аникей выставил на стол бутыль с самогоном, нарезал хлеба, пододвинул блюдце с солёными огурцами.
— Выпьем, — сказал он. — За Феню.
Налил мне. Себе тоже налил, но я заметил: к своей стопке он не притронулся. И хлеб не ел — крошил хлеб пальцами и складывал крошки кучкой, аккуратно, как муравей.
Я выпил. Потом ещё выпил. Самогон был крепкий, чистый, и почему-то не пьянил, а наоборот — голова делалась тяжёлая, мутная, но трезвая. Будто кто-то лез в неё пальцами и шевелил мысли изнутри.
— Митрий, — говорил Аникей, и голос у него был ровный, монотонный, как будто капала вода. — Ты молодой. Ты сильный. Ты со службы пришёл. У тебя крови — на десять стариков хватит.
— Чего? — переспросил я.
— Ничего. Это я так. Пей.
Я выпил третью. И вот тут пол подо мной поплыл. Я попытался встать — не смог. Руки лежали на столе как чужие. Аникей смотрел на меня через стол и улыбался. Раньше я не видел, чтобы он улыбался. Лучше бы и не видел никогда.
— Спи, Митенька, — сказал он. — Спи.
И я провалился.
✍🏻 Продолжение следует.
© Михаил Вяземский. Все права защищены. При цитировании или
копировании данного материала обязательно указание авторства и
размещение активной ссылки на оригинальный источник. Незаконное
использование публикации будет преследоваться в соответствии с
действующим законодательством.