Дорогу осилит идущий

Костин сидел на кухне с погасшим телефоном. За окном был вечер — октябрьский, с мокрым ветром. Где-то соседка ругала собаку. Он подумал: продать. Сейчас же. В этот день выставить — и сбежать, как они. Подумал: нет. Не буду как они. Не буду это делать со следующим человеком. Подумал: но я тут ночую. Подумал: сниму комнату. И тогда он посмотрел в стекло окна. И в этом стекле отражалась его собственная кухня. И в кухне, в дверном проёме, в коридорчике, ведущем к сеням, — стояла она. Она стояла в полный рост — маленькая, сутулая, в своём тёмном платке...

Виктор Палыч позвонил в восьмом часу. — Слушайте меня внимательно. Вы с ней разговаривали? Костин молчал. — Алло. Вы с ней разговаривали? Обращались к ней? Рассказывали что-то? Жаловались? Что угодно — ей лично? — Да. Голос Виктора Палыча стал жёстче: — Сколько раз? — Я не знаю. Много. Каждую ночь. Длинная пауза. Потом Виктор Палыч сказал медленно, тяжело: — Этого нельзя было делать. — Мне никто не сказал. — Мы с женой десять лет с ней жили и ни слова ей не сказали. Ни разу. Мы делали вид, что её нет...

Костин сидел на кухне с телефоном в руке. За окном темнело — в октябре рано. Он подумал: надо поесть. Потом подумал: надо выпить. Выбрал второе. Налил во-д-ки. Выпил. Налил ещё. Выпил. Странно, но ему стало легче. Оттого, что кто-то ещё её видел. Двое. Десять лет. И живы. Значит — не сошёл с ума. Просто есть то, что есть. Просто живёт в доме старая тётка, которая померла, наверное, при царе Горохе, и с тех пор сидит у печки и смотрит на жильцов. Жильцы меняются, она — нет. «Безопасная». Налил третью...

Дом Костин купил в октябре. Частный сектор на окраине, бывшая деревня, давно проглоченная городом. Кривая улочка — дальше шёл пустырь, за пустырём начинался лес. Дома стояли редко, по одному на участке, разделённые садами и старыми сараями. Соседей почти не было видно: одни уехали на зиму, другие просто не выходили. Дом был маленький, в шесть окон, штукатурка отвалилась пятнами, но крыша новая, забор крепкий, газ есть. Шесть соток земли — заросших, но всё-таки своих. Хозяева — пожилая пара, муж и жена, продавали торопливо, уступили двести тысяч почти без торга...

⏮️ Предыдущие части рассказа читать здесь: Отдышавшись, я выскочил из дома и отправился к Прокопу. Он открыл дверь, посмотрел на меня и отступил в сторону без слов. Наверное, выглядел я соответствующе. Ободранная нога, руки трясутся. Я рассказал всё. Прокоп слушал, не перебивая. Потом налил мне самогону — полстакана, — и себе столько же. — Вот дурень, — сказал он без злости. — Я же тебе сказал — не лезь. — Что это такое? Он долго молчал. Потом заговорил, глядя в окно. — Аграфена ведьмой была. Я тебе говорил...

К Прокопу я пришёл утром. Он слушал молча, курил самокрутку. Потом спросил: — Свечку зажигал? — Нет. — Дурак. Зажги сегодня. И на ночь не гаси. — Это что — в дом ко мне кто-то заходит? Дверь была закрыта на засов. — Ей засов не нужен. Она тут жила девяносто лет. Дом — её, стены — её, она через них ходит, как ты через дверь. — Вы серьёзно? Прокоп затушил самокрутку о край лавки. — Соседка моя, Зинаида, прошлой зимой умерла. Инсульт, сказали. А перед этим три ночи подряд жаловалась, что кто-то в доме ходит...

Письмо от нотариуса пришло в ноябре. Двоюродная бабка Аграфена, которую я видел в последний раз лет в восемь, завещала мне дом в деревне Глинище, Вологодская область. Она умерла в девяносто два года, одна, и никто из родни не приехал на похороны — хоронили соседи, в закрытом гробу, потому что нашли её только через неделю. Я ехал не за наследством. Мне было сорок три, за плечами — развод, кредит за квартиру, которую забрала бывшая жена, и полгода жизни на съёмной однушке, где по ночам через стену слышно, как сосед разговаривает с бутылкой...

Он вернулся через три ночи. В этот раз сел на край кровати. Я почувствовал, как прогнулся матрас, как потянуло сыростью и ещё чем-то — тиной, илом, той сладковатой сладостью, которой пахнет рыба, пролежавшая сутки на солнце. Я заставил себя открыть глаза. Гриша сидел вполоборота. В лунном свете я видел его щёку — раздутую, белую, как варёное тесто, — и волосы, слипшиеся от воды в тяжёлые водорослистые пряди. Кожи на правой кисти не было совсем. Просто не было. Он медленно повернул голову. Глаз у...

Телефон зазвонил в четверть четвёртого утра, и я уже знал. Я лежал и смотрел на потолок, считал гудки и думал о том, что вот сейчас встану, возьму трубку и закончится прежняя жизнь. Девятый гудок. Десятый. На двенадцатом я снял. — Гришу нашли, — сказал отец. Голос у него был ровный, как бывает у людей, которые уже всё своё отплакали и теперь просто перекладывают слова с языка на воздух. — В заводи, у Чёрного мыса. Приезжай, Костя. Один ты у нас теперь. В поезде я думал не о смерти, а о том, как...

Будильник показывал четыре утра. За окном было ещё темно. Тамара села в кровати и долго сидела, не двигаясь, пытаясь понять — было это сном или нет. Сны она видела редко, а такие — никогда в жизни. В прихожей пахло тиной. Это был тонкий, едва уловимый запах, но он был. Болотная сырость, гниющие водоросли, мокрая глина. Тамара встала, на негнущихся ногах прошла в прихожую, зажгла свет. На полу у входной двери темнело влажное пятно. Размером с человеческий след. Один-единственный отпечаток, от босой ноги, повёрнутый носком к спальне...

На самом краю Михеева, за оврагом, в покосившейся избе, обитой почерневшими досками, жила баба Феня с внуком Гришей. Бабе Фене было неизвестно сколько лет — то ли восемьдесят, то ли все девяносто. Она была глухая на одно ухо, сгорбленная, ходила, опираясь на корявую палку, и собирала по лесам травы. К ней приходили — тайком, по сумеркам, — деревенские бабы за всякой всячиной: от бесплодия, от запоя у мужа, от сглаза у ребёнка. А то и приворожить. Баба Феня отворяла дверь, выслушивала, давала пучок сухой травы или маленькую тряпичную куколку, брала плату — и закрывала дверь обратно...

В посёлке Крутой Лог Тамару Ильиничну боялись все. И ученики её школы, и их родители, и даже сам председатель сельсовета, который при встрече с ней почему-то начинал нервно поправлять воротник. Тамара Ильинична была директором школы двадцать второй год подряд, носила строгие тёмные костюмы, седеющие волосы убирала в тугой узел на затылке, а голос имела такой, что им можно было колоть лёд. Когда она проходила по школьному коридору, малышня вжималась в стену, а старшеклассники замолкали. Муж у неё умер давно, ещё в конце восьмидесятых — попал под трактор, нелепо, по-крестьянски, на ровном месте...