Дорогу осилит идущий

«Михаил, здравствуйте! Я – подписчица всех Ваших каналов, мне очень нравится всё, о чём Вы пишете! Подскажите, пожалуйста, ведь ритуал «Варка фото» - это порча? По мне, так слабенький, для моей вражины хотелось бы что-то посильнее запустить. Статья с ритуалом – здесь: Но обряд Ваш очень понравился. Можно ли его как-то усилить дополнительными действиями? С уважением к Вашему труду, Наталья». Вы правы, Наталья, этот обряд относится к лёгким порчам. Тем более, что работает он на личной силе оператора...

Этим обрядом я открываю на канале цикл публикаций о тёмных обрядах на разные нужды и потребы. - Специальная рабочая кастрюля, которой вы станете пользоваться только при колдовстве. Кушать из такой кастрюли уже нельзя. - Фотография врага - Специи Обряд проводится на убывающей Луне. 1. В полночь наливаем полную кастрюлю воды и ставим кипятиться. 2. Добавляем туда любые жгучие специи, что имеются в доме (перец, горчица, чеснок). 3. Пишем на обратной стороне фотографии ФИО, год рождения. 3. Кладём фото в кипящую воду...

На следующий день Дарья встала затемно. Умылась холодной водой, надела чёрное, повязала чёрный платок. Постояла у икон. И, взявшись за щеколду, шепнула одними губами, как велено: — Иду за ножницами, Степану путы разрезать. И вышла за порог в серое, едва светлеющее утро, и больше за весь путь не сказала ни слова. Магазин — сельпо — был в райцентре, за семь вёрст. Дарья ехала, отвернувшись к окну, глядя на убегающие поля, и губы её были сжаты, как замок. Кондукторша спросила про билет — Дарья молча протянула деньги...

На следующую ночь сон повторился. Один в один. Та же дорога. Те же люди. Тот же Степан. Снова люди уходят вверх. Снова Степан топчется на месте. — Как поспеть в срок к Богу, Дарьюшка, ежели ноги не идут? На третью ночь всё повторилось снова. Дарья уже боялась ложиться. Сидела до полуночи у окна, при лампе, штопала — лишь бы не спать. Но усталость взяла своё. И едва смежила веки — та же дорога, тот же светлый подъём, и муж её, тридцать лет выхаживавший чужую скотину, стоит беспомощный, как привязанный телок, и просится, просится идти...

Деревня умирала тихо, без стона — как умирают старые, прожившие своё. Когда-то в Берёзовке было сто с лишним дворов. По утрам пастух щёлкал кнутом так, что звон шёл до самой реки, лаяли собаки, а возле магазина мужики спорили о погоде и политике. Теперь всё это осталось только в памяти. Половина домов стояла заколоченной. Окна смотрели на улицу пустыми чёрными глазницами. Палисадники, где когда-то цвели мальвы и золотые шары, заросли крапивой и лопухами выше человеческого роста. Старые колодцы провалились, а по ночам ветер гулял между избами так, будто искал кого-то...

Вышли в половине пятого. Уже чуть светало — лето, северное, белёсое утро. Шли по посёлку, по пыльной дороге, мимо спящих домов, мимо собак, которые их чуяли через сны. Тамара Васильевна несла лопату, прижав к боку, как несут ребёнка. Вера несла пакет с куклой. В другом пакете у Тамары Васильевны лежал коньяк, одеколон, чёрный хлеб, и стакан, завёрнутый в полотенце. Калитка кладбища была открыта — её никогда не запирали. Зашли. Вера шла первой — дорогу к Галиной могиле она знала. У оградки остановились...

Утром, в семь, Тамара Васильевна была у Антонины. Постучала в окно — географичка вышла на крыльцо в халате, седые волосы заплетены в две тонкие косицы. — Тамара, ты чего ни свет ни заря? — Тонь, пусти. Разговор есть. Сели на кухне. Антонина Павловна налила два стакана чёрного крепкого чая, поставила вазочку с мармеладом — твёрдым, прошлогодним. Тамара Васильевна рассказала всё: и сны Игоря перед смертью, и теперь — Верины. Антонина Павловна слушала молча, мармелад не трогала. Когда Тамара Васильевна закончила, географичка посмотрела в окно...

Нашли его на крыльце двадцать восьмого января, в полседьмого утра. Снег шёл мелкий, сухой. Игорь сидел, привалившись спиной к двери, в незастёгнутой телогрейке, без шапки. Шапка валялась рядом, на ступени. Лицо у него было спокойное, синеватое, и на ресницах — иней. Похоже, дошёл, сел отдохнуть и заснул. Дверь была не заперта изнутри — мог зайти в дом. Не зашёл. Тамара Васильевна, когда увидела, не закричала. Опустилась рядом на колени, в халате, в валенках, надетых на босу ногу, обняла его за плечи и сказала тихо: — Зачем же ты, сынок...

Тамара Васильевна Куренная была директором школы тридцать два года. Школа находилась в посёлке Заречном — единственная на восемь окрестных деревень. Мужа у неё не было с тех пор, как младшей Гале исполнилось четыре. Муж тогда сел в автобус и уехал в город — на неделю, как сказал, по делам, — и больше его никто в Заречном не видел. Гале было четыре, а Вере семь. Тамара Васильевна слёз не показывала. Положила фотографии мужа в нижний ящик комода и стала жить дальше. Девочек подняла одна. На директорскую зарплату, на огород, на корову, которую держала до самой Галиной свадьбы...

Захар Кузьмич глубоко затянулся. — А Семён читать-то по писаному не шибко горазд был, но молитву одну с детства знал. «Да воскреснет Бог». Бабка его учила. И вот стоит он, и эти слова сами из него выходят. Тихо, сипло. «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его...» И крестится наконец — правильно, как надо. — И что? — И всё пропало, малой. Изба, мужики, Митька — будто сдуло. Стоит Семён посреди ночного бора, один. Полянки нет — болото вокруг. Чёрная вода, кочки, и тина пузырится. А он — на самом краю...

В тот октябрь дожди зарядили с Покрова, земля раскисла, дороги превратились в чёрное месиво, и даже днём небо висело над Залесьем низкое, серое, будто заплесневелое сукно. Захар Кузьмич Лопатин сидел на лавке у печки и курил папиросу за папиросой. Внуку Кольке сказали — деда не трогать, он сегодня не в духе. Колька и не лез: видел, что старик смотрит в одну точку, на угол русской печи, где висел старый рушник с петухами. Смотрит так, будто что-то там читает. — Деда, а ты чего сегодня квёлый? — всё же не утерпел Колька к вечеру, когда за окном совсем стемнело...

Зонт остался на столе. Все трое смотрели на него и молчали. — Ну и чёрт с ним, — сказала наконец Лидия Тимофеевна. — Зин, дай мне. Я возьму. Не пропадать же добру. — Лидия Тимофеевна, не берите, — тихо сказала Вера. — Да что ты, как маленькая! Какая-то бабка приснилась — и всё, паника. Бабка твоя сорок раз меня сама лечила, и я её любила, между прочим. Что она, плохого пожелает? Зонт как зонт. — Лидия протянула руку и взяла его за ручку. — О, тяжёленький. Хороший. Сколько отдала-то? — Лида, верни...