Дорогу осилит идущий

Пятнадцать лет назад Тихон распорядился похоронить ребёнка на кладбище, в освящённой земле. А Дарью — за оградой. Отдельно. Грешница — дитя в воде утопила. Не по злобе, по недогляду, а всё одно — грех. По здешним обычаям грешнице не место рядом с невинным. — И я не воспротивился. — Серафим опустил голову. — Попустил. Знал, что неправильно, что мать должна лежать с дитём, и попустил. Он замолчал. Потом сунул мне в руки охапку мятых листов, исписанных мелким почерком, и заговорил быстро, сбивчиво, словно боялся не успеть: — Все мы перед Дарьюшкой виноваты...

Прошло пятнадцать лет. Из аспиранта-романтика я превратился в доцента кафедры фольклористики, автора двух монографий и десятка статей. Диссертацию защитил блестяще — сибирский материал произвёл на учёный совет сильное впечатление. О тех событиях в посёлке я, разумеется, не писал. Поначалу пытался — но уже на третьей странице понимал, что академический язык не в состоянии вместить увиденное. Рационального объяснения я не нашёл, а иррациональное не мог себе позволить. Так и оставил — незажившей раной в глубине памяти...

Батюшка Серафим унёс тело младенца в церковь, несмотря на мольбы Дарьи. Вечером староста Тихон собрал жителей и объяснил мне, пришлому, что к чему. — Мать виновна — не углядела. Три ночи она будет одна с ребёнком в храме. Молиться станет, отмаливать душу из воды. Нечистая сила будет терзать её — пугать, искушать, ломать. Ежели выстоит — душа дитя упокоится. Нет — утянет её за собой. — Вы не можете запереть измученную женщину в церкви на всю ночь! — возмутился я. — Она едва стоит на ногах, она не спала трое суток, ей помощь нужна, врач! Тихон посмотрел на меня без злости, но так, что я осёкся...

В ту пору я заканчивал аспирантуру. Кафедра фольклористики, диссертация о суеверных обрядах глухих сибирских поселений — тема, которую профессор Кузнецов называл «золотой жилой», если, конечно, добраться до неё живым. «Книги тебя не спасут, Миша, — повторял он, постукивая трубкой по столу. — Езжай и слушай. Песни, заговоры, сказки — всё записывай. Пока ещё есть, кого слушать». Так я оказался в Сибири. Один, с полевым магнитофоном «Репортёр», стопкой тетрадей и рекомендательным письмом от Академии наук, которое в здешних краях годилось разве что на растопку...

Гуров выстрелил. С трёх метров. Её отбросило к стене. Упала. А потом начала вставать. Не сразу. Медленно. Сначала на четвереньки, как встают дети. Он выстрелил второй раз. После этого она осталась лежать. И тут в доме началось всё сразу. Наверху кто-то побежал. В спальне хлопнула дверь. Из-под пола донёсся тяжёлый удар, потом ещё один. Куницын кричал, чтобы выводили пленников. Вера лежала в коридоре. Фёдор появился на лестнице со второго этажа и бросился на людей. Степан не успел поднять ружьё. Фёдор ударил его так, что Гуров перелетел через стол...