Полковник Злобин и капитан Малышев. Глава 1
Октябрь начинался тихо, по-стариковски. С ночных заморозков на лужах, с жёлтого листа, прилипшего к стеклу, с запаха влажной земли с привокзального сквера. Полковник Злобин Алексей Сергеевич любил это время больше всего. Он мог стоять у окна своего кабинета минут десять, не двигаясь, и просто слушать, как город просыпается.
В то утро не вышло.
В восемь пятнадцать в дверь постучали. Не уверенно, а робко, будто проситель боялся разбудить кого-то за стеной.
– Да, войдите, – сказал Злобин.
На пороге стояла женщина лет тридцати двух. Тонкая, в сером пальто не по росту. Глаза у неё были не заплаканные, а высохшие, будто она плакала всю ночь и слёз больше не осталось.
– Я по поводу мамы, – сказала она. – Её нет уже вторые сутки. Телефон молчит. И дома никого.
Злобин кивнул на стул. Женщина села на краешек, сжала сумку на коленях.
– Как зовут маму?
– Астахова Вера Николаевна. Пятьдесят четыре года. Учительница музыки в седьмой школе. А меня Ольгой зовут.
В коридоре хлопнула дверь. Через минуту в кабинет, не постучав, влетел капитан Малышев Григорий – с мокрыми от утреннего дождя волосами, с тетрадкой под мышкой. Увидел Ольгу, осёкся.
– Заявление на пропавшую пиши, – коротко бросил Злобин. – И машину. Поедем смотреть.
***
Вера Николаевна жила в трёхэтажке на улице Садовой. Квартира на втором этаже, две комнаты. В прихожей пахло кофе и валерьянкой. На крючке висел лёгкий плащ, не по сезону.
– Это её любимый, – сказала Ольга. – Она в нём на работу ходила. Если куда-то уезжала надолго, забирала. А сейчас он тут.
Малышев осторожно прошёл по квартире, заглянул в комнаты. Злобин остался стоять в прихожей, медленно оглядывая полки, обувь, зеркало. Старая привычка: первые тридцать секунд ничего не трогать, только смотреть.
На тумбочке в прихожей лежала раскрытая тетрадь. На странице – ровный, учительский почерк. «В среду. Улица Заречная, 14. Ключ на прежнем месте».
– Вы знаете, что это? – Злобин повернулся к Ольге.
Та покачала головой.
– Нет. Мама про Заречную никогда не говорила. У нас там нет никого. Это же окраина, почти за речкой. Там одни старые дома, половина под снос.
– А какой день был, когда она исчезла?
– Среда.
Малышев вышел из комнаты с телефоном.
– Товарищ полковник, на Заречной, 14, адрес значится за Ковалёвым Петром Ильичом. Только он погиб при пожаре в девяносто четвёртом. С тех пор дом числится бесхозным.
Ольга медленно подняла голову.
– Ковалёв, – тихо сказала она. – Я эту фамилию… кажется, слышала. От тётки. Мама никогда не говорила, а тётка раз обмолвилась. Был у мамы в молодости кто-то такой. Жених, что ли. Погиб. Мама после этого и замуж пошла за папу. Не сразу.
Злобин и Малышев переглянулись.
***
Дом на Заречной стоял последним на улице, почти у самой воды. Деревянный, с голубыми ставнями, с покосившимся крыльцом. На окнах – свежая занавеска. Новая. Пыльный двор был недавно выметен.
– Тут кто-то жил, – сказал Малышев. – Причём недавно. Посмотрите, трава у крыльца примята в одном месте, и ещё окурки.
Злобин присел, поднял один окурок пинцетом из кармана.
– Сигареты дорогие. Не деревенские. Кто-то не местный, а приезжий.
Дверь была прикрыта, но не заперта. Они вошли осторожно, по одному.
Внутри пахло чем-то кислым. На кухне стояли две чашки. Одна полная, холодная. Вторая перевёрнутая, рядом – лужица уже засохшего кофе. На полу – осколок тарелки. И самое главное. У порога, еле видный на тёмных досках, отпечаток. Женский ботинок, сорок первый размер, с квадратным каблуком.
– Борьба была, – сказал Малышев. – Чашку уронили, тарелку разбили. Её тут держали.
– Или она кого-то тут держала, – негромко поправил Злобин. – Пока не будем торопиться.
В спальне лежала сумка Веры Николаевны. Внутри – кошелёк, документы, телефон с разбитым экраном. Батарея ещё держала заряд. Последний входящий вызов – за сутки до исчезновения, номер не определён.
– Алексей Сергеевич, – позвал Малышев из коридора. – Гляньте.
На стене, за старым платяным шкафом, висела фотография. Чёрно-белая, потрескавшаяся. Молодой мужчина в лётной куртке, лет двадцати пяти. Рядом – девушка. Тонкая, с косой, улыбается так, что зажмурилась.
– Это мама, – сказала Ольга, входя следом. Она остановилась, как будто налетела на стекло. – Это… это мама в молодости.
***
Зинаиду Павловну, подругу Веры Николаевны, нашли в её же школе. Она сидела в учительской, пила чай из стакана в железном подстаканнике и смотрела в окно на пустой двор. Когда Злобин представился, она не удивилась. Только поправила очки и сказала:
– Садитесь. Я знала, что вы придёте. Только не думала, что так быстро.
– Вы знаете, где Вера Николаевна?
– Где – не знаю. А почему пропала – догадываюсь.
Она помолчала. Потом заговорила медленно, будто доставая слова из самой глубины.
– Был у неё жених. Петя Ковалёв. Красивый, шумный, военный лётчик. Веру обожал. Но у него была другая жизнь, о которой она не знала. Связи… нехорошие. С кем-то там договорился, кому-то что-то задолжал. В девяносто четвёртом его дом подожгли. Нашли тело. Обгорелое, не опознать. Решили – он.
– А на самом деле?
– А на самом деле, – Зинаида Павловна подняла на полковника усталые глаза, – месяц назад Вера пришла ко мне белая как стена. И сказала только одно слово: «Он вернулся».
Малышев присвистнул.
– То есть Ковалёв инсценировал свою гибель?
– Не знаю, что он инсценировал, – строго сказала учительница. – Знаю одно. Пётр Ковалёв пришёл к Вере спустя тридцать лет. И она обрадовалась. И испугалась. Сразу. Вместе.
– Что он ей сказал?
– Что прятался все эти годы. Что теперь можно. Что хочет забрать её с собой. А она… она уже внука ждёт, Ольгина дочка вот-вот родит. Она ему ответила: поздно, Петя. И просила его уехать.
– А он?
– А он остался. Сказал – без тебя не поеду.
***
В отделе Злобин долго сидел один. Малышев уехал в областной архив, поднимать дело о пожаре девяносто четвёртого года. А полковник смотрел в одну точку на столе, где лежала пачка фотографий с квартиры на Заречной.
Что-то в этой истории его не отпускало. Слишком аккуратно. Слишком по литературному. Воскресший жених, пропавшая невеста. Как в старом романе.
А в жизни так не бывает. В жизни всегда есть третий, которого не видно.
Он потянулся к телефону.
– Гриша, ты где?
– В архиве, товарищ полковник. Тут интересное. Пожар в девяносто четвёртом действительно был. Но вот отчёт эксперта. Тело обгорело сильно, но у Ковалёва на правой руке не хватало мизинца, с Афгана ещё. А у трупа все пальцы на месте. Тогда не сличили. Отчёт подшили и забыли.
– Значит, не он.
– Именно. Чужой человек. Возможно, бомж. И кто-то очень хотел, чтобы Ковалёв официально исчез.
– Кто?
– Пока не знаю. Но ещё одна деталь. В девяносто третьем Ковалёв проходил свидетелем по делу о хищениях на военных складах. Дело замяли. Свидетелей было трое. Один ушел от сердечного приступа через неделю после допроса. Второй уехал в Израиль. А третий – сам Ковалёв. Его пытались убрать, он ушёл в подполье.
Злобин молчал.
– А кого он так боялся, Гриша?
– По бумагам подозреваемым проходил один полковник интендантской службы. Фамилию скажу – вы ахнете. Рябинин Владимир Никитич.
Злобин поднял брови.
– Это который сейчас заместитель мэра нашего?
– Он самый. И живёт в Кировске уже десять лет.
***
Вечером баба Шура с Заречной улицы принимала гостей. Малышев сидел на табурете, Злобин – на стуле с продавленным сиденьем. На столе стоял чайник, накрытый тряпичным петухом, и тарелка с вареньем.
– Ой, лихо у вас, сыночки, – говорила баба Шура, подливая кипятку. – Этот домик, что через три двора, он ведь почитай тридцать лет стоял пустой. А тут, гляжу, лето это, приехал мужик. Ладный, седой, высокий. Я его сначала за дачника приняла.
– А потом?
– А потом он меня углядел, я колодезную воду таскала, он подошёл и сам ведро донёс. И представился. «Пётр, – говорит. – Наследник Ковалёвых». Вежливый был, не пьющий. В огороде копался. Только по вечерам, я заметила, он за забор чуть что выглядывает. Будто ждёт кого.
– Кого ждал, не говорил?
– Нет. А вот гостья у него бывала. Женщина. Седоватая, стройная. Всегда в сумерках приходила. С портфельчиком, будто на урок. Я её не узнала. Только раз, когда она из калитки выходила, мне показалось. Будто это Верочка Астахова, что у меня в пятом классе музыку ведёт моей внучке. Но я сразу отогнала. Что ей с этим седым мужиком на отшибе делать?
– А позавчера, в среду, вы её видели?
Баба Шура задумалась.
– Видеть видела. Она шла к дому в восьмом часу. Да. А потом… – бабка замялась. – Знаете, батюшки, я потом другое видела. Машину. Чёрная такая, городская, не местная. Она приехала часов в девять. И стояла у их двора минут двадцать. А потом уехала.
– Номер запомнили?
– Ой, не бабкино это дело. Но цифра была. Одна. Семёрка на конце. И буквы, буквы наши русские, не иностранные.
Злобин кивнул Малышеву.
***
Ночью они сидели в отделе вдвоём. Лампа на столе, кружка чая остывшая, пепельница без окурков: Злобин бросил курить три года назад, но пепельницу держал, для гостей.
– Итак, – сказал полковник. – У нас три версии. Первая. Ковалёв сам похитил Веру Николаевну, чтобы увезти. Но тогда при чём чёрная машина? И отпечаток женский, её, на пороге. Зачем ему с ней драться в собственной кухне, он же её любит?
– А любовь бывает разная, – буркнул Малышев.
– Бывает. Но подруга сказала – просила его уехать. Не ругалась, не боялась. Жалела.
– Вторая версия?
– Вторая. Её похитили посторонние. Кто знал, что она бывает на Заречной. Возможно, те, кто Ковалёва искал. Тогда чашки на кухне – две, значит, она пришла к нему, они пили кофе, кто-то ворвался. Её увезли. А он?
– А его могли убрать на месте. Только тела нет.
– Или увезли обоих.
– И третья?
Злобин помолчал.
– Третья. Во всей этой истории есть человек, о котором мы пока не думаем. Муж Веры Николаевны.
– Так он же,.. – Гриша перевел глаза вверх, – десять лет назад.
– Это Ольга говорит. Проверь.
Утром Малышев положил перед полковником распечатку.
– Астахов Николай Иванович, муж Веры. Ушел не десять лет назад, а в две тысячи четвёртом. Двадцать лет назад. Значит, Ольга, получается, росла без отца. И тут интересное, Алексей Сергеевич. Он был следователем в военной прокуратуре.
Злобин поднял голову.
– Вот оно.
– То есть?
– Астахов знал про Ковалёва. Не мог не знать. Он ведь вёл дела по военным складам.
– Думаете, он был в курсе, что Ковалёв жив?
– Думаю, он и помог Ковалёву исчезнуть. Спас его от Рябинина. Оформил левую жертву в сгоревшем доме. А жену от правды уберёг: сказал, что жених погиб. Женился на ней сам, чтобы рядом был кто-то. Надёжный. Чтобы Ковалёв знал – она защищена.
Малышев медленно выдохнул.
– И только после то, как Астахов покинул этот мир Ковалёв решился вернуться.
– Именно. Ждал, пока уйдёт тот, кто держал этот договор. А как только Астахова не стало, Ковалёв стал осторожно приближаться. Сначала издали, потом ближе. Через двадцать лет посмел приехать.
– Но его всё равно нашли.
– Нашли, – сказал Злобин. – Кто-то внимательный.
К полудню поступила информация. В лесу за рекой, в пяти километрах от города, лесник обнаружил заброшенный охотничий домик. Около него – свежие следы колёс. Чёрная машина, следы в грязи. Злобин и Малышев выехали немедленно. С ними – двое оперов и врач.
Охотничий домик оказался пустым. Но в сенях, на старом половике, была кровь. Свежая, не успевшая почернеть. А во второй комнате, за печкой, на полу – мужчина лет шестидесяти. Седой, высокий. Ровная одиночная рана в грудь, под левой ключицей. На правой руке не хватало мизинца.
– Ковалёв, – коротко сказал Малышев.
– Ищите женщину, – бросил Злобин.
Веру Николаевну нашли в сарае, связанную, с кляпом во рту. Живую. С ударом в висок, но в сознании. Когда ей развязали руки, она посмотрела на Злобина и проговорила сухо, без слёз:
– Он называл его Володей. Сказал: «Ну что, Петя, отбегался». И выстрелил.
Рябинина Владимира Никитича взяли в тот же вечер. В мэрии, в собственном кабинете. Он не сопротивлялся. Только снял очки, сложил их в футляр, футляр положил в ящик стола и сказал:
– Я вас давно ждал.
– Почему же сами не пришли?
– Надеялся, что обойдётся. Знаете, с годами начинаешь надеяться на невозможное.
Он говорил спокойно, даже устало. Водитель Рябинина, оказавшийся бывшим прапорщиком из его части, держал Веру Николаевну в охотничьем домике, пока шеф решал, что с ней делать. Убирать женщину Рябинин не хотел. Её бы отпустили. А вот Ковалёва – нет. Ковалёв должен был исчезнуть. Окончательно.
– Что он про вас знал? – спросил Злобин.
– Много чего, – усмехнулся Рябинин. – Но это уже не ваше дело, молодой человек. Это дело другого ведомства.
Он посмотрел Злобину в глаза долгим, странным взглядом.
– А вы ведь сын Сергея Злобина, верно? Военного прокурора?
– Да, – ответил полковник.
– Похожи. И глаза отцовские.
Вера Николаевна пришла в отдел через неделю. Не сразу: лежала в больнице, потом – дома. Принесла полковнику коробку конфет и тетрадь в клеёнчатой обложке.
– Это Петина, – сказала она. – Он мне её отдал в тот вечер. Сказал: береги. Если со мной что случится – отнесёшь, куда нужно. Я не успела. Он меня просил отнести, а я думала, успею.
Злобин открыл тетрадь. Там, аккуратным крупным почерком, был список. Фамилии, даты, суммы. Не меньше сорока записей. Некоторые фамилии были Злобину знакомы. Некоторые – нет. Одна, в самом низу, заставила его чуть дольше задержать взгляд.
Генерал-майор Злобин Сергей Алексеевич. Дата. Сумма.
Его отец.
Он поднял глаза на Веру Николаевну. Та смотрела в сторону, будто и не замечала, что он читает.
– Вера Николаевна, – медленно сказал полковник, – вы эту тетрадь читали?
– Я не стала, – ответила она. – Петя просил не читать. Я и не стала.
– Спасибо, – сказал Злобин.
Она встала, застегнула пальто и пошла к двери. На пороге обернулась.
– Алексей Сергеевич. Вы только правду ищите. Что бы там ни было. Петя был хороший человек. Просто… не там родился.
Дверь закрылась.
Малышев заглянул в кабинет через полчаса. Увидел полковника у окна. За окном снова падал мокрый лист, и стекло, и всё, как в то первое утро.
– Товарищ полковник, дело в архив сдавать? Тетрадь приобщать к материалам?
Злобин не обернулся.
– Тетрадь положи в сейф. Отдельно.
– Товарищ полковник…
– Я сказал, Гриша. Отдельно.
Капитан помялся у двери.
– Там имя есть. Ваше. То есть не ваше, а…
– Я видел.
Малышев кивнул и вышел.
Злобин ещё долго стоял у окна. Осень за стеклом никуда не торопилась. У него впереди был вечер, длинный и пустой, и одна бессонная ночь, и один разговор с матерью, который он откладывал уже двадцать лет. И ещё – сорок имён в тетради. И Рябинин с его странной улыбкой. И человек, который где-то сейчас, не зная об этом, зажигал лампу над чужим столом и был уверен, что всё кончилось.
Всё только начиналось.
Далее глава 2:
P.S. В следующей части: Злобин находит человека, который подписывал документы за его отца тридцать лет назад. А в подвале старого архива капитан Малышев обнаруживает то, ради чего, возможно, и погибли трое свидетелей девяносто четвёртого года.