«Он в последний раз взглянув на уставшие лица горожан, к которым за каких-то два десятка лет намертво пристыла гримаса отвращения ко всему, попадавшему в поле их зрения, решил покинуть этот мир».
– Нет ничего хуже, – проговорил Быков Иван Иванович, писатель, скомкав лист бумаги и отбросив в сторону, – встречать таких людей, говорить с ними и уж тем более иметь общие дела. Зря я не продал эту квартиру, когда имел возможность её продать и вернуться в деревню.
И без того дождливая погода за окном испортилась. Иван Иванович увидел, как поднявшийся с земли порыв ветра вырвал из рук девочки, идущей по тротуару, розовый зонтик и с силой бросил его о стену соседского панельного дома.
– Самое время для прогулки, – сказал писатель, поднявшись со стула, и размял спину.
Если бы долговязое тело Ивана Ивановича не раскачивалось теперь из стороны в сторону, то в сумеречном свете было бы невозможно отличить его одушевлённое существо от мебели состарившейся квартирки.
Он сделал шаг к выключателю, торчащему из оклеенной обоями стены, и тут же вспомнил о парализованной тётке, которая, лёжа на кровати, наблюдала каждый день за тем, как солнечный свет неторопливо пожирает темнота.
– Так и её доконала болезнь, – сказал Иван Иванович, нажав указательным пальцем на выключатель.
Лампочка, торчащая из под пожелтевшего плафона, в ту же секунду освятила жилплощадь, доставшуюся писателю от тётки за тяжёлый, а под час и неприятный труд сиделки.
Всюду лежала многолетняя пыль. На полках с фарфоровым сервизом, из которого некого было поить чаем. На двух венских стульях, уж давно не державших седоков. На небольшом газетном столике. На раме, в которую заточили репродукцию картины художника, мечтавшего о свободе. На полу. И даже на потолке. Всюду, чего не касалась рука Ивана Ивановича, лежала пыль. А касалась она лишь первого из трёх стульев, части обеденного стола и половинки дивана.
– Пора, – сказал он, надев пальто и погасив свет, покинул квартиру.
Во дворе было ни души. Люди отчего-то избегают ветра и дождя, точно от ветра и дождя больше вреда, чем от солнечных лучей. Иван Иванович повернул к скверу, когда-то бывшему опушкой леса. Темнело.
Проходя вдоль пятиэтажного дома, Быков приметил морщинистое лицо старушки, прилипшей к оконному стеклу первого этажа. И жутко обрадовавшейся тому, что именно ей первой посчастливилось узнать полусумасшедшего соседа, гуляющего под проливным холодным дождём.
– Ты бы себе, что ли, пальтишко новое прикупил, – писатель услышал голос Маринки, бывшей возлюбленной, с которой он расстался много лет назад.
Иван Иванович не удивился, потому как обладал даром слышать голоса людей на расстоянии. И даже голоса тех, кто умер.
– Теперь оно мне не к чему, – ответил он Маринке и остановился под голыми ветками клёна, запрокинув назад голову.
– Я помню, – продолжила Маринка весело, – что сегодня тебе пошёл шестой десяток.
– Это пугает меня, – сказал Иван Иванович, спрятав лицо от капель дождя, больно ударяющих по побледневшей коже. – Точно в молодости, когда я как огня боялся наступления старости. Мне сорокалетие казалось чем-то уставшем, морщинистым и неприглядным. А уже пятьдесят! Как быстро и главное, когда пробежали эти годы, что я не помню их.
Писатель опустился на стоявшую у клёна скамейку и, позволив телу задрожать от холода, лихорадочно перебирал обрывки воспоминаний.
– Ничего, – говорил он, распластавшись на промокших досках, походя на существо, лишившиеся сил. - На память приходит лишь дурное. Похороны отца, болезнь матери и непреодолимая череда душевных терзаний. А всё хорошее, что было так мало. Так незаметно.
Порыв ветра ударил по веткам клёна, сбив самые хрупкие из них на землю.
– Ради сына! – сквозь шум ветра послышался твёрдый ответ Николая на вопрос Быкова Вани, который интересовал его в далёкой юности, зачем ты живёшь?
– Ради ребёнка, значит, – повторил писатель, откашлявшись. – Какова жизнь того, кто посвятил всего себя единственному сыну?
– Я состарился, как все другие, и устал. Похоронил жену. А сын вырос. Стал самостоятельным. Уехал.
– Ты обрёл счастье?
– Я рад минутам, иногда часам, когда проклятая ноющая боль в спине, преследующая меня из-за тяжёлой работы, вдруг стихает, позволив забыться и провалиться мыслями в дни, где, будучи ребёнком, я умел мечтать.
– А у меня ведь, Коля, никого, – проговорил писатель, словно прибитый дождём к скамейке. – Ни жены. Ни детей. Ни воспоминаний.
– Ты посвятил себя литературе, сынок, – послышался отдалённый голос матери, умершей восемь лет назад. – Здесь все живут ею.
– Но теперь я умираю в одиночестве под голыми ветками клёна, – прошептал он, погрузившись в забытьё. – Люди не такие, как деревья. Они, готовясь к зиме, обзаводятся тёплыми вещами. Из пряжи вяжут шерстяные шапки и варежки. Покупают ботинки, непременно на толстой подошве. А деревья избавляются от листьев. И к ним уже не возвращаются. Одеваются в новые. В этом жизнь деревьев. Весь смысл их существования – в прорастании новых листьев. А что есть у меня? Что? Кроме кипы скопившихся бумаг.
Единственный фонарь, бросающий в непогоду жёлтый тюль света в мгновение погас.
– Листы! – сорвалось с дрожащих губ Ивана Ивановича. - Именно они роднят писателя с деревьями. Как опадают старые листья с веток деревьев, так и с письменного стола автора слетают исписанные чернилами листы. Писатель подобен дереву, держащемуся корнями за клочок родной земли. И потому живёт он, плодоносит и роняет листья.
– Как хорошо вы думаете, Иван Иванович, – послышался тихий девичий голос, кажущийся ему знакомым. – Не забыть бы.
– Я должен записать! – воскликнул охрипшим голосом писатель, поднявшись с лавки и поспешив домой. – Сейчас же! Немедленно!
Шлёпая набравшими воды ботинками по лужам, он непрерывно размышлял над идеей нового произведения. «Потому не одинок. Призвание писателя. Часть природы». - слова кружились в его голове, создавая неразбериху, из которой минуту спустя родится основополагающая для рассказа идея.
– Писатель в союзе с деревьями существует во имя обновления природы и человеческой мысли, - сказал он, взяв в руку перьевую ручку.