- Ох-ти, каков красавец-то у нас вышел!
Бабка Светана, отдуваясь, водрузила румяный пирог на середину стола и всплеснула руками.
- И впрямь! – Малуша подскочила и втянула носом лакомый дух свежеиспеченного теста. – Гляди, Третьяк!
Тот отозвался из угла:
- Угу…
- Ступай сюда! Сам учуешь!
- Я и без того чую.
Приметив, что он не дернулся с места, бабка Светана махнула внучке рукой:
- Накрывай скорее, дабы не простыл!
Малуша накинула на пирог чистое расшитое полотенце.
Третьяк пробурчал:
- Ох, жару-то нагнали! Дышать тяжко. Мясного дюже охота, а вы – ступай, слюни глотай! И без того нутро, вона, скручивает с голодухи-то!
- Потерпи малость, сынок! – улыбнулась бабка Светана. – До первой звезды нынче трапезничать – грех. Сейчас ужо на стол сбирать станем. Сочиво*-то у нас каково: аж золотое от меду-то! Лещины я туды покрошила, журави́ны сушеной, маком пересыпала… дюже лакомо будет отведать!
- Дюже лакомо… - скривился Третьяк. – Пошто ж нынче пироги стряпали, коли токмо назавтра отведать их дозволено? Нынче постная вечеря будет…
- Ну как же! Канун Рождества, Сочельник! – отозвалась старуха. – Потому и стряпаем с самого утра. Сам ведаешь: праздник Божий на пороге. Конец посту – значится, завтра и скоромной пищи вкусим. Пойдем на вечерю к твоим братьям, там и отведешь душу!
- Пошто пирогов-то будто на целую деревню напекли?
Бабка Светана прицокнула языком:
- Сынок! Коляда пришла… ряженых потчевать надобно будет. Али позабыл? Ну-у… поди, и сам-то прежде по дворам бегал, песни горланил…
- Я-то? Да чтой-то не упомню! Балуй с Вешняком – те хаживали… после домой по мешку снеди притаскивали…
- Ну, а Малуша, бывало…
- Тихо! – поднял руку Третьяк. – Слыхали?
- Чего? – захлопала глазами бабка Светана.
- «Коляда! Коляда! Отворяй ворота́!» Никак, ряженые на двор явились!
- Ох-ти! – всплеснула руками травница и засуетилась, складывая в узелок лакомства для колядующих.
Малуша спешно принялась одеваться.
- Ты куды? – изумился Третьяк.
- Дак на двор: песни послушать! Идем скорее!
- Нешто еще и в избу звать станете?
- Прежде, бывало, и звали…
- Нынче нечего! Станут тут шум разводить…
- Тогда идем на крыльцо!
На дворе, и впрямь, собралась толпа колядующих: среди них были парни и девки, а еще ряженые, в коих сразу-то и не признать было своих односельчан.
«Пришла коляда – отворяй ворота!» - надрывался один из них в вывернутом наружу тулупе да жутковатой рогатой маске с оскаленной пастью. Зычный голос выдавал в нем молодого мужика, но кто именно скрывался под страшной личиной неведомого зверя, признать было трудно.
«Коляда, коляда! Подавай пирога, блин да лепёшку в заднее окошко»!
Не обошлось и без обрядовых плясок.
- Ишь, разошлись! – буркнул Третьяк. – Теперича целую седмицу хаживать станут!
- Да разве ж это худо? – вопросила Малуша и осеклась.
Взгляд ее упал на существо, неподвижно застывшее по ту сторону изгороди. Темная длинная шуба, вместо головы – череп с пустыми глазницами, сквозь зияющие дыры которых, казалось, глядела сама Тьма. Череп венчали вытянутые рога наподобие двузубца. Само собой, то был один из ряженых, но Малуша могла поклясться, что существо это не имело ничего общего с развеселившейся толпой колядующих. По сердцу ее разлился страх, тело охватила дрожь. Она толкнула в бок Третьяка:
- Гляди… кто таков?
- А?
В это мгновение колядующие пустились в пляс. Малуша лишь на мгновение перевела взор на толпу, и пугающее существо с костлявым ликом смерти растворилось в сумерках.
- Ужо и след простыл! Ты видал, Третьяк? Там, за изгородью…
- Никого там не было! Почудилось тебе, никак. Этот, вона, рогатый, в драном тулупе, пуще всех горланит! Пирогов, что ль, не едал…
- Ой! – Малуша схватилась за живот.
- Худо тебе?
- Дите, никак, шевельнулось!
- Взаправду?
- Угу… чудно́-то как!
- Это, поди, от шуму наш сын растревожился! Ступай в избу!
- Нет, - выдохнула молодая травница. – Поглядеть охота.
- На что глядеть-то? Никогда не разумел, в чем радость эдак рядиться да звериный облик принимать!
- Обычай таков… старый обычай…
Бабка Светана, приковылявшая с корзиной угощений, принялась щедро раздавать с крыльца колядки с грибами, луком и ягодами. Ряженые обступили ее со всех сторон. Малуша улыбалась, глядя на раззадорившуюся толпу, но на сердце ее было тревожно. Она то и дело бросала взгляды на изгородь, но в сгущающихся сумерках никто более не появлялся. Сама не ведала Малуша, отчего сердце ее эдак заколотилось при виде того страшного ряженого…
- Кажись, смекнул я, кто таков тот черт мохнатый…
- Про кого толкуешь?
- Да вот про него!
Третьяк указал пальцем на того самого мужика в старом тулупе и рогатой маской на лице.
- И кто ж это, по-твоему?
- А Стемир! Голос я его признал. Мыслит, не распознаем мы его за личиной зверя!
- Ну, ежели и он, что с того?
Третьяк хотел было что-то молвить, но тут грянула новая обрядовая песня, а после тот, рогатый, заголосил, а прочие подхватили:
«Коляда, коляда! Подавай пирога, блин да лепёшку в заднее окошко! Не дашь пирога – мы козу за рога, не дашь блинка – мы хозяину пинка!»
- Ступайте ужо! – махнул рукой Третьяк. – Ступайте на другой двор!
- Погоди, Третьяк! – сказала Малуша. – У нас и блинцы есть… я сейчас…
Она метнулась в сени и вскоре воротилась с плошкой блинов, скрученных с грибами.
- Ох и добрая у тебя жена, хозяин! Назавтра сызнова придем!
- Назавтра нас дома не сыщешь! – бросил Третьяк. – Ступайте, будет ужо! Одолели!
- Не серчай, сынок! – успокоила его бабка Светана. – Нынче серчать – грех! Вона и звезда первая в небе заблестела! Сейчас вечерять, значится, сядем!
- В избу впусти, хозяин! – подначивал ряженый в тулупе. – Мороз невелик, да стоять не велит!
Третьяк сдвинул брови:
- Ступай, Стемир! Довольно ужо потешаться! Я тебя сразу признал.
- Да я разве Стемир? Ну, хозяин! Оплошал!
- Вот и поглядим!
Третьяк ринулся с крыльца и, толкнув ряженого в сугроб, навалился сверху, стараясь стянуть рогатую маску.
- Третьяк! – всплеснула руками Малуша. – Негоже это!
Народ заохал; кто-то кинулся оттаскивать Третьяка от ряженого, но тот поспел сорвать маску.
- Вешняк?!
- А то! Каков я тебе Стемир?! Он с нами и не хаживал! Никак, брата родного не признал?
Третьяк хотел было что-то ответить, но внезапно скорчился, схватившись за голову.
- Что с тобою?! – подскочила к нему Малуша.
- Схватило… будто тисками кузнечными…
- Ох-ти! – всплеснула руками бабка Светана. – А ну-ка, в дом ступайте! Там поглядим, чего стряслось.
Вешняк недовольно поднялся на ноги, отряхиваясь от снега. Народ зашумел. Распрощавшись с колядующими, старуха заперла избу.
В горнице Третьяка уложили, и бабка Светана пробурчала:
- Вот супротив Божьего праздника ты с самого утра восстал, потому и скрутило! Господь, знамо, наказал…
- Будет ужо чепуху сказывать! – отозвался Третьяк с лежанки. – Не супротив праздника я, а супротив Стемира…
- … который и не Стемиром-то оказался! – заметила старуха, копошась в снадобьях.
- Пошто ж ты взъелся-то на него? – недоумевала Малуша. – Чего покоя тебе парень не дает? Делить-то вам нечего.
- Мыслишь? – усмехнулся Третьяк. – Ну, поглядим, поглядим…
- Не ведаю, про что толкуешь! Свадьба у него по весне – тогда, стало быть, уймешься?
В горнице повисла тишина. Бабка Светана с Малушей изготовили на скорую руку отвар, и Третьяк испил все до дна.
- Малость отпустило, кажись… - поморщился он.
- Садись трапезничать! – Малуша подсуетилась, выставляя на стол блюда со снедью. – Грешно нынче с худыми думами вылеживаться! Отведай сочива.
Невзирая на праздник, рассиживаться за вечерей никто не стал. Третьяк, закусив кашей и постными блинами, отправился почивать, слова не молвив жене. Бабка Светана, охая, тоже собралась на боковую. Когда прибрали со стола, Малуша, услыхав храп Третьяка, тихо сказала старухе:
- Худо вышло, бабушка, с Вешняком-то! Обиделся, поди. Да и дурно это, на ряженых-то кидаться! Мне порою мнится, будто вовсе я не пойму, что в голове у мужа моего делается! Страшно мне порой…
- Нрав у него крутой – то в деда Еремея. А людей дичится аки Гладила, Царствие ему Небесное! Вешняк-то, думается мне, не в обиде. Пошто ему зло держать? У самого рыльце в пушку: вон, прежде-то, напару с Балуем гоняли Третьяка, потому как меньший. Ну, он и озлобился. Промеж ними никогда дружбы-то крепкой не водилось.
- Ох… и все же, покуда отец их, Гладила, жив был, и Третьяк смирным хаживал!
- Взаправду: худо без Гладилы, худо…
- Бабушка! Я видала за изгородью кого-то…
- Когда же?
- Ну, покуда колядующие на дворе толклись. Страшный эдакий: маска на лице – будто череп с рогами… сам темный весь…
- Ряженый, поди!
- Напужал он меня! И дите вдруг толкнулось во чреве, когда увидала я его, будто бы растревожилось.
- У-у, милая! – бабка Светана переменилась в лице. – Ты себя нынче береги! Кабы с дитем чего не вышло… в баню-то натопленую не пущу тебя больше! И вот еще что: поленья пущай Третьяк таскает в избу! Неровен час…
- Бабушка, нешто с дитем неладное сотвориться может?!
- Даст Бог, обойдется.
- А ежели в обрядовое блюдо заглянем? Святки пришли: гадать самое времечко подоспело! Грядущее я желаю увидать…
- Так и быть, заглянем! – пообещала старуха. – Токмо нынче почивать пора. Ступай: тебе добрый сон надобен.
Утром Рождества горница сызнова наполнилась лакомыми запахами топящейся печи, снеди и травяного отвара, что бабка Светана состряпала заради зятя.
- Испей, Третьяк! – поставила она на стол дымящуюся плошку. – Как здравие-то? Отпустило?
- Кажись… - буркнул тот, взъерошив волосы.
- Ну и добро! Ну и дай Бог!
- Малуша где?
- Сейчас явится. В птичник пошла.
- Жарехой, гляжу, трапезничать станем?
- Это жена о тебе позаботилась: припомнила, что охоч ты до нее. Мы ужо пироги в корзину сложили: на вечерю-то пойдем к братьям твоим?
- А то… пошто нет-то?
- Дык… мыслили мы – ежели после давешнего передумал ты… вдруг неловко стало…
- Из-за Вешняка-то? Пустое.
- Послушай, сынок, - вкрадчиво начала травница. – Я вот о чем потолковать мыслила… касаемо Стемира… ты бы усмирил гнев-то свой! Пошто парня метелишь? Чего он тебе сделал-то? Чай, дорогу не переходил…
В глазах Третьяка полыхнул огонь:
- Сам я ведаю – переходил али нет! Я его…
В это мгновение дверь горницы отворилась, и вошла Малуша, разрумянившаяся с мороза. Третьяк смолк. Все уселись трапезничать.
Днем в доме травниц поднялась суматоха: помимо соседок, являвшихся пожелать доброго здравия в честь Божьего праздника, и мужики захаживали: кто сало бабке Светане приносил, кто – солонины кусок; иные притаскивали даже хмельной мед.
- Эка нанесли люди добрые! – качая головой, дивилась под вечер старуха. – Ну, теперь и вовсе нужды ни в чем нету!
- Будто я добыть зайца не могу али рыбы наудить, - буркнул Третьяк. – Братья порося резать не дают, а то бы и нам, чай, сала перепало!
- Что ты, сынок! – успокоила его бабка Светана. – Не в укор тебе я…
- К братьям пора! – перебил Третьяк. – Темнеет ужо!
Травницы спорить не стали. Бабка Светана отправилась сбираться в свой угол, а Малуша открыла сундук с праздничной одежей.
- Бусы те алые надень, - глянул на нее Третьяк.
- Каковы?
- А те, в коих ты тогда на посиделки приходила да сватов встречала.
- Не стану. Нынче тяжко мне на шее лишнее носить: словно душит чего-то.
- Прежде носила, и ничего не мешало!
- То прежде было. А нынче в тягости я.
- А это пошто носишь тогда?
Третьяк взглядом указал на шею жены. Малуша коснулась пальцами тонкой тесьмы с нательным крестом и более прочной, кожаной – с оберегом Ведагора. Ладонь ее непроизвольно скользнула на грудь и сжала под рубахой дорогую сердцу вещь.
- А это тебе ведомо, что. Крест нательный да оберег мой особый.
- Чего еще за оберег? Тот, что от нечисти лесной? Дык ты нынче в лес не хаживаешь!
- Он всякий день со мною…
- А ну, дай-ка взглянуть, чего ты от мужа все время прячешь!
Третьяк шагнул было к Малуше, но тут послышался голос бабки Светаны:
- Будет вам пререкаться-то, сердешные! Я ужо собралась. Долгонько вас ожидать-то?
- Скоро мы, - буркнул Третьяк и приказал Малуше: - Бусы надевай! Желаю я, дабы нынче ты нарядная на вечерю явилась. Объявим сродникам о том, что и в нашем семействе скоро пополнение грядет.
- Нешто нынче станем об этом толковать?
- Станем. Загляда-то, вона, скоро ужо сына Балую народит! Злата – в тягости. А мы чем хуже? Нет, я порешил нынче о радости нашей доложить.
- Воля твоя, - отозвалась Малуша.
Вечеря в родном доме Третьяка оказалась шумной, сытной и обильной. Пироги бабки Светаны таяли на глазах: дюже по душе всем пришлась стряпня травницы. Быстрее всех уплетала пирог с зайчатиной Загляда, и старуха помыслила, что дите у нее народиться может уже в самый ближайший срок. Когда Третьяк доложил сродникам о Малуше, беседа потекла еще оживленнее. Бабка Светана, дождавшись удобного случай, поднялась из-за стола:
- Благодарствую, сердешные! Утомилась я ужо: пойду-ка восвояси. А вы вечеряйте себе во здравие: вам спешить некуда!
- Бабушка, погоди – Третьяк тебя проводит, подсобит! – спохватилась Малуша.
- Сама я, сама, - отмахнулась старуха. – Нынче ноги держат: добреду с Божьей помощью!
И, накинув теплую одежу, травница поковыляла восвояси…
Добравшись до дому, бабка Светана заперлась в избе. Давеча Малуша про обрядовое блюдо ей напомнила: оно и славно, что нынче внучки нету, оно и спокойнее. Страшилась травница углядеть чего недоброе в грядущем Малуши, потому порешила сделать это тайком.
- Неладно на сердце чего-то, неладно… - бормотала старуха, наполняя блюдо ключевой водой. – Сейчас поглядим… авось, это токмо страхи мои, пустые тревоги! Авось, все и сладится у нее с Третьяком…
Но веры в душе бабки Светаны поубавилось…
________________________________
*Сочиво – традиционное постное рождественское блюдо; на Руси его готовили из цельных зерен пшеницы или ячменя, добавляя мак, орехи, сухофрукты и мед (прим. авт.)
**Колядки – обрядовое пресное печенье с начинкой, начинки могли быть разнообразными (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Глава 37. Пророчество)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true