К нему меня прикрепили на втором году ординатуры. На кафедре говорили: повезёт — будешь у Дианова. Не повезёт — тоже будешь у Дианова, и узнаешь, что это значит.
В первый день я просидел у него в кабинете час, прежде чем он сказал хоть слово. Он щёлкал орехи. На столе стояла стеклянная миска, рядом — щипцы и стеклянная баночка. Он раскалывал скорлупу одним движением, выковыривал ядро, отделял горькую перегородку и складывал её в баночку. Перегородок там было много. Пальцы у него были тёмные, с желтоватыми пятнами в основании ногтей. Над столом висела старая фотография: мужчина в фуражке на фоне моря — Феодосия, тридцатые.
— На даче? — спросил я, чтобы что-то сказать.
— Настойка, — ответил он, не поднимая глаз. — Щитовидка, сосуды, нервы. Лечит.
Через неделю я понял, чем он лечит на самом деле. К нему приходила женщина — тревожное расстройство, четыре года в терапии, у трёх специалистов до него ничего не получалось. Он выслушал её десять минут и сказал: «Вы не больны. Вы просто не любите своего мужа. Все ваши приступы — оттуда». Женщина заплакала и долго не могла встать со стула. Через месяц пришла снова, спокойная. Развелась. Сказала: «Я вам жизнью обязана».
— Они его боготворят, — сказал мне старший ординатор. — Те, кто выживает.
— А кто не выживает?
Он не ответил.
Через два месяца к нам пришла Алёнушка. Двадцать восемь лет, депрессия, два суицида в анамнезе. Дианов выслушал её, пощёлкал орехи и сказал: «Вы не хотите выздоравливать. Вам удобнее болеть. Пока решение не примете — не лечитесь». Я думал, она встанет и уйдёт. Она встала и поблагодарила. Через четыре дня её нашли в ванной.
В тот вечер я задержался. Он сидел в кабинете, щёлкал орехи. Перегородка крошилась у него в пальцах, он всё равно складывал её в баночку.
— Глеб Андреевич, — сказал я. — Вы… как вы?
Он поднял голову. Лицо было такое же, как утром.
— Не каждый орех нужно колоть, — сказал он.
В тот же вечер я узнал. Двенадцать лет назад у Дианова была жена. Она пришла к нему — не как пациент, как жена — с разговором. Он сказал ей правду. Через неделю её не стало.
Он с тех пор не сменил кабинет, не сменил миску, не сменил щипцы. И не перестал говорить правду.
Я смотрел, как он раскладывает горечь по баночкам, и думал: он не врач. Он сам — перегородка. Лекарство — горькое, целебное, опасное в больших дозах. И пальцы у него уже не отмоются.
Дома, отмывая руки, я заметил у себя на большом пальце тёмное пятно. Я тёр его долго. Не отмылось.
Вы на канале литературного агентства и школы Флобериум!
Уже 5 лет мы выпускаем на литературный рынок авторов, которых берут под крыло крупнейшие российские издательства.
Что вам может предложить Флобериум?
Если вы хотите издать свою книгу, то присылайте свою рукопись на литературную экспертизу в наше агентство, подробности: https://flauberium.ru/agency/