Скрип кухонной двери разбудил меня в четыре утра. Я лежала и слушала, как Костя на цыпочках идёт в прихожую. Опять.
Мы женаты семнадцать лет. За эти годы я выучила каждый его шаг, каждое покашливание, даже то, как он дышит во сне. И вот последние три месяца он стал чужим.
Приходил поздно. Телефон клал экраном вниз. Пах духами, которые я у себя точно не видела. А ещё завёл блокнот. Тёмно-синий, в клеточку, как школьный. Носил с собой в кармане пиджака, и если я подходила слишком близко, пиджак тут же оказывался в шкафу.
– Костя, ты куда так рано? – спросила я, когда он вернулся на кухню за ключами.
– На объект. Срочно вызвали.
– В четыре утра?
– Маринка, ну сколько можно. Я же говорил.
Он не посмотрел мне в глаза. А раньше всегда смотрел, даже когда ругались. Особенно когда ругались.
К обеду пришла Верка. Моя подруга ещё с медучилища, соседка этажом ниже, язва с большой буквы и при этом единственный человек, которому я доверяла всё.
– Мариш, ты бледная какая. Давление?
– Душа болит.
Она поставила чайник и молча достала из сумки коробку конфет. Верка всегда носила с собой конфеты, как другие женщины носят помаду.
– Рассказывай.
Я рассказала. Про ночные уходы. Про телефон. Про этот проклятый блокнот, из-за которого уже не спала нормально третью неделю.
Верка слушала, кусая губу. Потом отставила чашку.
– Мариш. Я тебе скажу одну вещь, только не психуй.
– Говори.
– Я его видела. В прошлый четверг. Возле поликлиники на Садовой.
– И?
– Он был с женщиной. Блондинка, лет тридцати пяти, в белом халате. Они стояли на крыльце, и она что-то ему говорила, а он кивал. А потом она взяла его за локоть.
Я почувствовала, как у меня немеют пальцы. Буквально. Как будто из них ушла вся кровь.
– Верка, ты уверена?
– Мариш, я его сто лет знаю. Это был Костя.
Мы молчали долго. В окно залетала муха, билась о стекло. Я смотрела на неё и думала, что вот так же и я сейчас, только без крыльев.
– Что делать, Верка?
– А ты сама как думаешь?
Ночь я не спала. Лежала и смотрела на потолок, на эту трещину в углу, которую Костя всё обещал заделать, да так и не заделал. Рядом сопел муж. Тихо, ровно, как будто у него не было никаких секретов, никаких блондинок, никаких блокнотов.
В три часа я встала.
Его пиджак висел на спинке стула. Я взяла блокнот. Руки тряслись так, что я чуть не уронила его на пол. Пошла в ванную, закрыла дверь, села на бортик. Включила свет.
Сердце стучало где-то в горле.
Я открыла первую страницу.
– Молоко, хлеб, кефир 1%. Батарейки для пульта. Корм коту.
Я моргнула. Перелистнула.
– Договор с Лапиным до 15 числа. Позвонить Сафронову. Проверить отчёт по Выхино.
Ещё страница.
– Марина любит ромашки, а не розы. Я это всё время забываю.
Я остановилась. Перечитала. Потом ещё раз перечитала.
– Марина любит ромашки, а не розы.
Перелистнула дальше.
– 14 октября – у Ирины Павловны день рождения. Купить торт „Прага, – она его любила в молодости. Не забыть".
– Лёньке нужны бутсы. Размер 39, но брать 40, ноги растут.
– Купить жене те духи, которые она нюхала в „Летуале в декабре. Название не помню. Флакон прозрачный, с золотой крышкой. Спросить у Веры, может, она знает".
Я сидела на холодном бортике ванны, в одной ночнушке, и читала. Страницу за страницей. Там были списки продуктов вперемешку с рабочими телефонами. Напоминания заплатить за интернет. Мамин телефон с пометкой «звонить по средам, она ждёт». И снова, снова, снова – про меня.
– Марина плакала, когда потеряла серьги, которые подарила бабушка. Найти мастера, сделать такие же. Есть фото на телефоне, в галерее за 2019-й.
– У неё болит спина после мойки. Купить новую швабру, с длинной ручкой.
– Она любит, когда я молчу и просто рядом сижу. Не надо говорить, надо просто быть.
На одной странице в углу написано мелко, почти стёрто: «Не забыть её. Ни за что».
Я уронила блокнот на колени.
И только тогда поняла, что плачу. Давно плачу, сильно, всхлипами. Лицо было мокрое, плечи тряслись. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не разбудить Костю.
А потом подумала – зачем он его прячет?
Если там нет ничего стыдного, ничего плохого – зачем? Зачем эта блондинка в белом халате? Зачем ночные уходы?
Я закрыла блокнот. Положила его обратно в пиджак. Легла рядом с мужем и до утра смотрела в стену.
Утром я варила ему кофе. Руки всё ещё дрожали. Костя сидел за столом в майке, с мокрыми после душа волосами, и читал что-то в телефоне.
– Кость.
– М?
– Кто такая Елена Сергеевна?
Он поднял голову. Медленно. И я увидела, как у него побледнели губы.
– Откуда ты знаешь это имя?
– Не важно. Кто она?
– Маринка, ты...
– Кто она, Костя?
Он положил телефон. Потёр лицо руками. Я впервые за три месяца посмотрела ему в глаза и увидела там не чужого человека, а моего Костю. Усталого, измученного, виноватого.
– Садись, – сказал он.
Я села.
– Только не перебивай, ладно? Я скажу всё сразу, а то не смогу.
– Ладно.
Он помолчал. Сделал глоток кофе. Поставил чашку так аккуратно, как будто она была стеклянная и могла разбиться от одного дыхания.
– Помнишь, в марте я упал с лестницы на работе?
– Помню. Ты головой ударился.
– Да. Меня тогда в травму свозили, сказали, всё нормально, сотрясение небольшое. Я и поверил. А через месяц начались странности.
– Какие странности?
– Я стал забывать. Сначала мелочи. Имена клиентов, номера договоров. Потом больше. Однажды поехал в магазин и не мог вспомнить, за чем. Стоял посреди „Пятёрочки" двадцать минут и думал.
– Костя...
– Маринка, ты обещала не перебивать.
Я кивнула.
– Потом я начал забывать тебя. Не тебя, а... ну, детали. Что ты любишь, что не любишь. Однажды купил тебе розы, а ты говоришь – я же ромашки люблю, ты всю жизнь мне ромашки дарил. А я не помнил. Не помнил, понимаешь?
У меня снова задрожали пальцы.
– И я пошёл к врачу. Тайно. Чтобы ты не узнала.
– К Елене Сергеевне.
– Да. Она невролог. Хорошая очень, Сафронов посоветовал. Она назначила обследования, лекарства, уколы. Я к ней каждую среду хожу, утром, перед работой. Поэтому я рано ухожу.
– А ночью? Ты же ночью уходил.
– Два раза. Один раз – у меня приступ был, голова разболелась страшно, я поехал в дежурку, чтобы тебя не пугать. Второй раз – за лекарством. Оно только в одной аптеке, круглосуточной, на Таганке.
Я смотрела на него и не могла сказать ни слова.
– А блокнот, – тихо продолжал он, – это она посоветовала. Говорит, если что-то важное – записывай сразу. Мозг сам себе дорожки построит. Я и записываю. Всё подряд. Чтобы не забыть.
– Почему ты мне не сказал, Костя?
Он посмотрел на меня, и я увидела, как у него в глазах стоят слёзы. У Кости, который при мне за семнадцать лет плакал один раз – на похоронах своего отца.
– Маринка, мне было стыдно.
– Чего стыдно?
– Что я вот такой. Сорок один год, а память как у старика. Ты молодая ещё, красивая. А я забываю, как тебя зовут иногда. Ну помню, конечно, но бывают секунды, когда... – он махнул рукой. – Я боялся, ты меня бросишь.
– Дурак ты, – сказала я.
– Я знаю.
– Полный дурак, Костя.
– Знаю.
Я встала, обошла стол и села ему на колени, как девчонка. Обняла за шею. Он уткнулся мне в плечо, и я почувствовала, как у него трясутся плечи.
– Я думала, у тебя кто-то появился.
– У меня есть. Ты.
– Я думала, ты меня разлюбил.
– Маринка, – сказал он куда-то мне в ключицу, – я боялся, что забуду тебя. Это же страшнее, чем разлюбить.
Мы сидели так долго. Кофе остывал. За окном кто-то заводил машину, потом собака залаяла. Жизнь шла, только внутри неё у нас что-то сдвинулось и встало на место.
Прошло полгода.
Костя лечится. Елена Сергеевна говорит, есть улучшения, но нужно терпение. А терпения у меня, много. Я раньше и не знала.
Блокнот он больше не прячет. Лежит на тумбочке, открытый. Я иногда туда заглядываю, и Костя не против. Там всё те же списки: молоко, хлеб, позвонить маме. И про меня – каждый день.
Позавчера я прочитала запись: «Маринка снова подстриглась. Очень идёт. Сказать ей завтра ещё раз, она любит, когда я замечаю».
Я засмеялась и заплакала одновременно.
А вчера вечером он принёс мне духи. Те самые, с золотой крышкой. Поставил флакон на стол и сказал:
– Верка подсказала название. Я записал, не забуду больше.
– Кость, а ты помнишь, как мы познакомились?
Он помолчал секунду. Потом улыбнулся.
– Ты стояла на автобусной остановке под дождём, без зонта. Я подошёл и спросил, не подвезти ли. Ты сказала – только если без разговоров. Я всю дорогу молчал. А ты всю дорогу на меня косилась.
– Помнишь?
– Такое не забывается, Маринка. Даже мне.
Я взяла блокнот и написала на чистой странице, своей рукой: «Мы поженились 12 июня 2008 года. В ЗАГСе на Красносельской. Ты сказал, что я самая красивая. Я плакала. Не забудь».
Костя прочитал. Кивнул.
– Не забуду.
Знаете, что меня больше всего поразило в этой истории? Не то, что я три месяца жила в аду от собственных догадок. И не то, что чуть не разрушила семью из-за блондинки в белом халате. А то, насколько мы умеем не видеть человека рядом. Смотрим и не видим.
Я думала, мой муж ведёт дневник про любовниц. А он вёл его про меня. Про то, какие я люблю цветы. Про то, что у моей мамы день рождения 14 октября. Про швабру с длинной ручкой, чтобы мне не болела спина.
И ни одной записи про то, как ему самому плохо. Ни одной.
Вот какая любовь. Не слова. Не розы. Не пылкие признания. А тёмно-синий блокнот в клеточку, в котором человек каждый день пишет, чтобы не забыть тебя.
