– Татьян Сергеевна. Татьян Сергеевна, ну вы слышите? Я тута, в коридоре. Сидеть мне или к врачу пройти?
Я открыла глаза. Серый потолок. Капельница в правой руке. И этот говор – тульский, протяжный, на «а», – тот самый, который я всю жизнь подчёркивала красной пастой в тетрадях восьмиклассников.
Игорь.
Стоял в дверях палаты, в чёрной куртке с надписью «Газель» на спине, в правой руке – пакет «Магнита» с торчащим из него апельсином, в левой – моя сумка. Та самая, кожаная, с инициалами Т.М. – муж дарил на пятидесятилетие, в январе двадцать третьего. На полу у его ног – кроссовки. Белые с синими полосами. Я их три года назад при гостях за моим столом назвала «обувью школьника».
– Игорь. Ты как тут оказался?
Голос мой шёл с трудом. Левая щека не слушалась с субботы. Четвёртые сутки.
– Я Лидь Иванне позвонил, соседке вашей с площадки. Она и сказала. Я как смог.
– А Лена?
– Я Лене звонил. Не берёт. Я уже знаю.
Он сел на табурет у моей кровати. Так сел, как будто ходил сюда каждый день. Достал из пакета апельсин, термос, контейнер.
– Куриный с лапшой. Мать делала. Свежий. Я с утра приехал, в восемь вышел.
Я смотрела на этот контейнер – пластиковый, дешёвый, из «Фикс прайса» – и не могла понять, как он стоит на тумбочке моей палаты, рядом с книжкой Бунина, которую мне принесла Лидия Ивановна позавчера.
– Игорь. Я тебя не звала.
– Знаю, – сказал он. – Я не обижаюсь.
Помолчал. Потом добавил:
– Ешьте, пока тёплый.
Это было в январе двадцать третьего. Мой пятидесятилетний юбилей. Я сняла зал в кафе «Дворянское гнездо», накрыла на двадцать человек – коллеги из гимназии, директор, две подруги ещё с филфака. Дочь привела Игоря.
Лена с ним встречалась тогда уже месяцев восемь. Я с ним была знакома вскользь – он один раз заходил к нам на чай, в сентябре. Мне хватило тех двадцати минут. Сапоги в прихожей не снял с первого раза – не понял. Сидел за столом боком, ел шумно. Сахар в чай размешивал ложкой так, что звенело по всей кухне. На прощание сказал моей дочери: «Ну я поехал, ляг сегодня пораньше». «Ляг» – это было ничего, нормально. Но потом он добавил: «Я тебе с утра позвОню».
Я тогда промолчала. Я воспитанная женщина.
А на юбилее – не выдержала.
Дошла очередь до тостов, и Игорь встал. Поднял рюмку. На нём была рубашка – клетчатая, с воротничком, видно было, что новая, недавно с рынка. Лена ему её, наверное, и купила. Он откашлялся.
– Татьян Сергевна. Хочу сказать, что мы все вас ширее ценим, чем вы думаете. Простите, шире. Ну то есть... больше. Я желаю вам здоровья, и ещё много-много... ну, чтоб вы дольше были.
Гости похлопали. Кто-то даже улыбнулся ласково. Лена сидела рядом и смотрела на него с гордостью – он же постарался, выучил.
А я сказала. Громко, на весь зал, своим преподавательским голосом:
– Игорь. «Ширее» – это просторечие. Правильно – «шире». И «ширее ценить» – некорректно. Ценят либо «больше», либо «высоко». Спасибо тебе, конечно. Но если уж говорить – то говорить.
В зале стало тихо. Зинаида Петровна, моя коллега по словесности, потянулась за салатом. Директор кашлянул. Лена побледнела. А Игорь – Игорь стоял с рюмкой и кивал. Просто кивал, как будто я ему урок объяснила.
– Поправите – не обижусь, – сказал он. – Я учусь.
Сел. Выпил. Замолчал на весь оставшийся вечер.
Дочь вышла со мной на улицу через час, на воздух. Я закурила – я тогда ещё курила. Она сказала тихо:
– Мам. Зачем ты так.
– Лена. Я тебе хочу как лучше. Ты с филологическим образованием. С тобой будет жить вот это? Это – всю жизнь?
– Это – Игорь, – сказала дочь. – Он добрый. Он работает.
– Он маршрутку водит, Лен.
– И что.
– А то.
Мы тогда не доспорили. Через год она его бросила. Я сделала так, чтобы это случилось.
В палате Игорь просидел до семи вечера. Кормил с ложечки – левая рука у меня тогда совсем плохо держала, а правой я ела медленно, пачкалась, мне было стыдно. Он этого «стыдно» не замечал. Просто подносил ложку к моему рту так, как будто всегда это делал.
Лена позвонила в восемь. Уже из машины – было слышно, как работает поворотник.
– Мам. Ну как ты? Я жутко переживаю. Я бы приехала, но Андрюша в Питере на конференции, малыш у меня на грудном, я не могу с ним в дорогу. Ты же понимаешь.
– Понимаю, – сказала я.
– Кто там у тебя, кстати? Лидь Иванна сказала, к тебе ходят.
– Ходят.
– Кто?
Я помолчала. Игорь сидел напротив и листал журнал «Здоровье» – два года давности, кто-то забыл. Не слушал. Или делал вид.
– Соседка, – соврала я. – Лидия Ивановна.
– А, ну хорошо. Я как смогу – приеду. На выходных, может быть. Андрюша вернётся, я с ним обговорю.
– Хорошо.
Положила. Игорь посмотрел через журнал.
– Не сказали, что я.
– Не сказала.
– Почему?
– Потому что.
Он кивнул. Не обиделся. Дочитал страницу про правильное питание после пятидесяти.
Через две недели меня выписали. Игорь приехал в семь утра на той же «Газели» – в маршрутке, на которой работает с двадцати лет. Снял её на день, заплатил из своего. Привёз меня домой.
В квартире – пыль, в холодильнике – ничего. Лидия Ивановна, конечно, поливала цветы и забирала почту, но больше она ничего не могла – у неё своя бабушка лежачая. А Лена была в Москве. С малышом. С Андрюшей.
Андрей. Я познакомилась с ним в апреле двадцать четвёртого, через два месяца после того, как Лена бросила Игоря. Он приехал к нам на Пасху, с букетом белых пионов в фирменной упаковке за восемь тысяч. Костюм. Очки в роговой оправе. Часы – не помню марку, но из тех, что в журналах. Сказал: «Татьяна Сергеевна, я очень рад знакомству. Лена много о вас рассказывала. Я надеюсь, мы найдём общий язык».
Я тогда чуть не заплакала от счастья. Это был тот зять, которого я представляла все восемнадцать лет, пока росла Лена. Юрист с MBA, заместитель начальника отдела в крупном банке, разведён без детей, тридцать пять. Говорил безупречно. Читал Канта. Цитировал Бродского. Когда я подала к чаю варенье из крыжовника, он сказал: «Вы знаете, моя бабушка такое же варила. Деревня под Костромой».
Я тогда ему всё рассказала. И про Игоря тоже. Про юбилей, про «ширее». Андрей слушал и кивал. Потом сказал: «Татьяна Сергеевна, я вас понимаю. Среда определяет границы человека. Лене нужен был кто-то, кто эти границы расширит».
Я повторяла эту фразу подругам месяца три. «Среда определяет границы». Какая формулировка.
Свадьбу сыграли в июне двадцать четвёртого. Я подарила им – на первый взнос за московскую квартиру – миллион двести. Все мои сбережения, плюс продала бабушкину швейную машинку «Зингер» – антиквариат, на «Авито» ушла за восемьдесят. Андрей сказал: «Спасибо, Татьяна Сергеевна. Это, конечно, символично». И пожал мне руку. Не обнял. Пожал.
В июле двадцать пятого родился Артём. Я приехала на третий день в роддом, привезла пелёнки. Андрей встретил меня в коридоре. Сказал: «Татьяна Сергеевна, спасибо, что приехали. Но в палату – только нам двоим, такое правило». Я отдала пакет и поехала обратно в Тулу. На электричке. Три часа.
С тех пор я внука видела два раза. По видеосвязи.
Игорь готовил сам. Куриный суп, картошка тушёная, котлеты – без затей, просто, но сытно. Сказал:
– Я мать научил, она меня. По-другому не умею.
– Игорь. Ты не должен.
– А кто должен, Татьян Сергевна?
Молчала.
Он вздохнул. Сел напротив.
– Я знаю, вы меня не любили. Я не дурак. Я тогда видел всё, на юбилее вашем. И в посёлке, когда Лену с собой звал на родительский день рожденья, а вы её не пустили.
– Я её пустила. Она сама не поехала.
– Вы ей сказали: «Поедешь – не возвращайся к чаю». Она мне в машине плакала. Я знаю.
Я отвернулась к окну. Во дворе мальчик гонял мяч в опавшие листья, сухо шуршало.
– Игорь. А зачем ты пришёл?
Он подумал.
– Вы Ленина мать. Если вам плохо – значит, и Лене плохо. Только она этого ещё не понимает. Я тут – за неё.
Я повернулась. Посмотрела на него. На белые кроссовки, сменённые в прихожей на тапки – мужнины, тридцать восьмого года, он в них как-то ловко влез, будто они всю жизнь его ждали.
– Игорь. Ты не за неё. Ты – по-другому.
– Может, и по-другому.
Больше ничего не сказал.
Лена приехала через двадцать два дня. После выписки. Я считала, потому что считаю всё в последнее время.
Зашла одна, без Артёма. Сказала, что Андрюша с малышом дома, она «выскочила» на пару часов. Привезла коробку конфет и три яблока «Гренни Смит». В прихожей увидела мужские тапки – не отцовские – и замерла.
– Мам. Кто у тебя?
– Игорь.
– Какой Игорь.
– Тот самый.
Дочь побледнела. Точно как тогда, на моём юбилее. У неё это – фамильное, с моей стороны.
– Мам. Ты в своём уме?
– В своём. Третью неделю в своём, как никогда.
– Он что, у тебя живёт?
– Нет. Он приезжает. Через день. С работы, после смены. Готовит, моет, в аптеку ходит. И на дачу мы ездили с ним в субботу, он крышу над крыльцом поправил. Сама бы я туда не доехала.
– А мне ты почему не сказала?
– А тебе зачем, Лена. У тебя малыш, у тебя Андрюша на конференции. Я понимаю. Я всё про тебя понимаю.
– Мам, не начинай.
Она села на диван. На тот самый, где Игорь спал в первую ночь после моей выписки – одетый, поверх пледа, не стал раскладывать.
– Мам. Я прошу тебя. Скажи ему, чтобы перестал. Это неприлично. Это просто... это позорно.
– Кому позорно, Лен?
– Мне. Андрюше. Что у моей мамы какой-то... водитель маршрутки... ходит.
Я смотрела на неё. На её правильную причёску. На пальто из «Цума» – Андрей подарил на годовщину, я знаю, она хвасталась мне в мессенджере. На сумку Furla. На лицо моей дочери, которое я двадцать восемь лет любила больше всего на свете.
– Лена. Я в понедельник пойду к нотариусу.
– Зачем.
– Дачу перепишу. На Игоря.
Дочь встала. Потом снова села. Открыла рот. Закрыла.
– Ты шутишь.
– Не шучу.
– Мам. Это бабушкина дача. Это моё наследство.
– Это моя дача. Мне её мама оставила. Я с ней что хочу, то и делаю.
– Мам. Ты понимаешь, что ты делаешь?
– Понимаю. Я всю жизнь думала, что наследство – это кровь. Оказалось – нет. Наследство – это тот, кто пришёл, когда тебе плохо. Кровь – не пришла. Пришёл водитель маршрутки. Со своей лапшой в контейнере. И с тёщиными тапками на ногах.
– Это не его тапки!
– Теперь его.
Лена встала и ушла. Хлопнула дверью так, что упала фотография в прихожей – мы втроём, она, я и муж, на её десятилетии. Стекло треснуло наискось.
Зинаида Петровна, моя коллега по словесности, тридцать лет в той же гимназии, узнала всё через неделю. От моей подруги Веры, которой я всё рассказала сама – в момент слабости, по телефону.
Встретила меня в «Пятёрочке» на улице Пушкинской. Я брала творог и хлеб, Игорь ждал в машине – у него была вторая смена, забегали на пять минут.
– Татьяна. Мне Вера сказала.
– Здравствуйте, Зина.
– Что ты делаешь, Татьяна.
– Покупаю творог. Пятипроцентный.
– Я не про творог. Я про дачу. Ты что, с ума сошла? Чужому мужику? А Лена что? А внук?
Я поставила творог в корзину. Повернулась.
– Зина. Лена не приехала ко мне в больницу. Двадцать два дня. Пришёл этот «чужой мужик», как вы говорите. Я и подумала: а кто из них, собственно, чужой?
– Татьяна. Мать – одна. Дочь – одна. Это кровь.
– Кровь, Зина, – это когда из вены берут на анализ. А семья – это другое. Я тридцать лет учила детей русскому языку, а одно слово до сих пор путаю.
– Татьяна. Ты пожалеешь.
– Возможно, – сказала я. – Но не сегодня. Возьмите творог себе, я передумала.
Поставила творог обратно на полку. Пошла на кассу с одним хлебом. Зинаида Петровна осталась стоять между холодильниками с открытым ртом. Кассирша посмотрела на меня и – мне показалось – чуть-чуть улыбнулась. У неё был бейджик. «Марина». Мою дочь зовут Лена, мою сестру звали Мариной – она умерла в тридцать восьмом году. Я почему-то это вспомнила прямо у кассы.
Дарственную я оформила пятого декабря. Игорь не хотел. Сказал: «Татьян Сергевна, я не за этим». Я ответила: «Я знаю, что не за этим. Это я – за этим. Не отказывайся. Не унижай меня».
Он подписал.
Лена не звонит уже два месяца. Андрей прислал мне в мессенджере одно сообщение: «Татьяна Сергеевна, я надеюсь, вы пересмотрите своё решение. Это, конечно, ваше право, но семья – это семья». Я не ответила.
Мы с Игорем съездили на дачу в субботу. Он там перекрыл крыльцо, починил калитку, покрасил оконные рамы белой краской «Тиккурила» – я ему дала денег, он наотрез отказался. Купил сам.
Сидели вечером на этой даче, пили чай из термоса. Я смотрела на него и думала: кто он мне теперь? Не зять. Не сын. Не друг даже – мы и не дружим, мы просто живём рядом несколько часов в неделю. А он мне – ближе всех, кто у меня остался.
– Игорь.
– А.
– А ты на Лене всё ещё хочешь жениться?
Он засмеялся. Тихо так, спокойно.
– Татьян Сергевна. Ну вы спросили. У неё муж. Сын. Какой жениться.
– А если бы.
– Не если бы. Я её отпустил тогда, в марте двадцать четвёртого, когда она мне сказала, что познакомилась с Андреем. Я сразу понял: она хочет другого. Я не цеплялся. Я её отпустил, а сам ушёл и пошёл на смену. Чего в маршрутке хорошего – ехай и думай. До конца смены думал. А утром встал – и нормально. У каждого своё, Татьян Сергевна. Я – свой. Она – свой.
– А я тебя выживала.
– Ну выживали. И что. Вы мать, вам положено. Вы как умели, так и делали.
Я смотрела на него. На белые кроссовки, теперь грязные после дачи. На рукав куртки, обмазанный белой краской.
Скажите. Я правильно сделала, что переписала дачу? Или я отомстила дочери за её холодность, прикрывшись благодарностью к Игорю – а на самом деле просто использовала его как ножик, чтоб полоснуть наотмашь по той, кого тридцать лет любила больше всех? Я не знаю.
Игорь стучит молотком на крыльце. Я слышу – он опять с ошибкой говорит, бормочет себе под нос «ехай ровнее, гвоздь». И не поправляю. Впервые за всю жизнь – не поправляю.