Марина увидела замок на калитке и не сразу поняла. Стояла перед бабушкиным домом, в одной руке — пакет с рассадой, в другой — ключ, который не подходил. Замок новый, врезной, блестящий, с двумя оборотами. Её ключ — старый, латунный, знакомый до каждой царапины — не лез.
Дёрнула калитку. Закрыто. Обошла к забору, привстала на цыпочки. Во дворе — чужая садовая тачка, зелёная, новая. У крыльца — мешки с землёй. На верёвке — два полотенца, которых Марина никогда не видела.
Она набрала тётю Свету.
— Свет, я у дома. Замок другой. Что случилось?
Тётя Света ответила не сразу. Голос ровный, даже ленивый.
— А, да, мы поменяли. Там старый совсем разболтался, ветром калитку открывало.
— В смысле «мы поменяли»? Кто — мы?
— Ну мы с Олегом. Он приезжал в субботу, заодно поставил нормальный.
Олег — Светин сын, двоюродный брат Марины. Тридцать восемь лет, живёт в Твери, работает на складе, приезжает редко. К бабушке при жизни наведывался два раза в год — на шашлыки в мае и за картошкой в сентябре.
— Свет, а мне ключ?
— Ой, ну я тебе передам. На неделе заеду.
— А сейчас я как зайду?
— Мариш, ну подожди пару дней, ничего же срочного.
Марина стояла перед калиткой с пакетом рассады помидоров и пару дней ждать не собиралась.
Бабушка умерла в январе. Восемьдесят три года, инсульт, скорая, реанимация, четыре дня — и всё. Марине было тридцать два. Бабушка её вырастила. Не в том смысле, как говорят для красоты — в прямом. Мать Марины, Галина, Светина старшая сестра, уехала в Москву, когда дочке было шесть, «устраивать жизнь». Устроила: новый муж, новая семья, звонки по праздникам, переводы нерегулярные. Марина осталась с бабушкой в посёлке Калиновка, сорок минут от райцентра. Там выросла, оттуда уехала в город на учёбу. Бабушка — Зинаида Павловна — была ей и мать, и отец, и вся родня по сути.
Дом записан на бабушку. Земля — шесть соток, дом бревенчатый, обшитый сайдингом, три комнаты, кухня, веранда, баня во дворе. Не дворец, но для посёлка — хороший, крепкий. Бабушка в последние годы говорила: «Дом — тебе, Маринка. Ты тут жила, ты тут хозяйка». Говорила при Свете, говорила при соседях. Но завещания не оставила.
Марина себя за это грызла. Надо было настоять, отвезти к нотариусу, хотя бы разговор довести до конца. Но бабушка отмахивалась: «Да успеем, чего ты, я ещё крепкая». И Марина не давила — кому приятно говорить с живым человеком о наследстве. Бабушка злилась, если настаивать. Казалось — ну конечно успеем.
Наследники по закону — двое детей бабушки: мать Марины и тётя Света. Марина — внучка, наследница только по праву представления, только если мать откажется. А мать не отказывалась.
Мать позвонила через три дня после похорон.
— Марин, ты там в доме пока живёшь?
— Нет, мам, я в городе. Приезжаю, слежу за домом.
— Ну вот, надо решить. Мы со Светой поговорили. Дом надо делить.
— В смысле делить?
— Он по закону наш. Пополам.
— Мам, бабушка хотела, чтобы дом мне остался. Ты знаешь.
— Маринка, хотела — это одно. А по закону — другое. Завещания нет.
— И что ты предлагаешь?
— Можно продать и поделить. Или я свою долю тебе продам. Но по рыночной цене.
— Мам, я снимаю квартиру за пятнадцать тысяч. У меня зарплата тридцать восемь. Какая рыночная цена?
— Это не мои проблемы, Марин. Закон есть закон.
Мать за двадцать шесть лет приезжала в Калиновку раз двенадцать. На похороны прилетела, два дня побыла, улетела. На поминки девятого дня не вернулась. Но долю хотела.
Света вступила в наследство быстро. Собрала документы, подала нотариусу. Мать из Москвы прислала доверенность — тоже на Свету. То есть Света оформляла и свою половину, и материну. Марина узнала об этом через месяц, случайно — позвонила нотариусу уточнить сроки, а ей говорят: всё уже в процессе, наследники заявились, шесть месяцев, стандартная процедура.
Марина набрала мать.
— Мам, ты доверенность на Свету оформила?
— Ну да, а что? Мне же из Москвы не наездишься.
— А мне сказать?
— Зачем тебе? Ты же не наследница.
Вот так. «Ты же не наследница». Двадцать шесть лет в этом доме. Обои клеила, полы красила, трубы меняла, бабушку из больницы возила, рецепты выкупала, огород вела. Последние два года бабушка уже плохо ходила — Марина приезжала три раза в неделю: готовила, стирала, в магазин, в аптеку, к врачу. Отпуск не брала три года, потому что отпуск уходил на бабушку.
Марина тогда промолчала. По закону — правда не наследница. Пока мать жива и не отказалась — Марина никто.
Весна пришла, и с ней — новый замок на калитке.
В тот день Марина всё-таки попала в дом. Перелезла через забор — ей тридцать два, она худая, забор метр шестьдесят. Ободрала ладонь, зашла через заднюю дверь — там замок старый, ключ подошёл. Посадила рассаду в теплицу, полила. В доме кто-то переставил мебель: бабушкин комод сдвинули к стене, на его месте — раскладной стол, которого раньше не было. На кухне — чужой электрочайник. В холодильнике пусто, но чисто, кто-то протёр.
Позвонила Свете.
— Свет, кто мебель двигал?
— Олег. Он там будет жить летом.
— В каком смысле?
— Дом и мой тоже, Маринка. Моя доля. Олег будет приезжать, ему удобнее в большой комнате. А ты когда приезжаешь — в маленькой можешь.
— Свет, я в этом доме двадцать шесть лет жила. Большую комнату сама ремонтировала.
— Ну и спасибо. Но комната — в доме, дом — наш.
Марина села на бабушкин табурет на кухне. Табурет скрипнул — ему лет сорок, его дед делал, бабушкин муж, ещё до Марининого рождения.
— Свет, а вы хоть спросили? У меня?
— У кого спрашивать-то? Маринка, ты молодая, не понимаешь ещё, как с наследством. Это общее. Олегу сейчас отдохнуть надо, у него сложный период.
Это «ты молодая, не понимаешь» Марина слышала уже третий раз за два месяца. От матери: «У тебя всё впереди, а мне на пенсию скоро». От Светы: «В твоём возрасте рано о недвижимости думать». Ей тридцать два. Она работает в районной библиотеке, ведёт детские программы, подрабатывает репетиторством, снимает однушку шесть лет. И ей объясняют, что она слишком молода, чтобы понимать ценность наследства.
Олег приехал на майские. Марина заглянула в Калиновку в субботу — проверить теплицу. Олег сидел на крыльце, ел бутерброд.
— О, Маринка, привет. Как дела?
— Привет. Ты замок зачем менял?
— Мать попросила. Там старый вообще не держал.
— А мне ключ?
— У меня один комплект. Мать потом закажет.
— Олег, я сюда три раза в неделю приезжаю. Рассада, теплица, дом проветрить.
— Ну так через забор же лазила, видел. Следы у забора. — Он усмехнулся.
Марина на него посмотрела. Олег жевал бутерброд, вытянув ноги в шлёпанцах. На крыльце, которое она два года назад перекрашивала. На ступеньках, которые меняла, потому что старые прогнили.
— Олег, ты тут не живёшь. Приезжаешь раз в сезон.
— Теперь буду чаще. Мать говорит — надо за домом следить.
— Я слежу.
— Одна не уследишь. Крыша скоро потечёт, забор покосился. Мужская рука нужна.
Марина крышу делала сама — вызывала мастера, платила из своих, контролировала. Забор подпирала сама, столбы подливала бетоном, училась по роликам. Мужская рука. У Олега эта рука за десять лет не починила в доме ни одного крана.
— Олег, я крышу за свои деньги делала. Двадцать две тысячи.
— Ну и молодец. Но это в общий дом вложила, не в свой. Тебе никто не должен.
Марина пошла в теплицу, полила помидоры, проверила огурцы, вышла через заднюю калитку. Села в свою Калину — старую, купленную в кредит, который ещё полгода выплачивала.
По дороге думала: может, правда не её дело? Может, закон есть закон, и она тут сбоку?
А потом вспомнила, как бабушка за полгода до смерти сказала: «Маринка, ты мой дом не бросай. Больше некому».
В июне Марина узнала про план.
Позвонила одноклассница Настя из Калиновки:
— Марин, тут твоя тётка с каким-то мужиком по участкам ходила, соседям говорила — дом продавать будут к осени. Покупатель уже есть вроде.
Марина набрала Свету.
— Свет, ты дом продаёшь?
Пауза.
— Кто тебе сказал?
— Неважно.
— Мы с Галей решили. Содержать дорого, никому он не нужен. Нашли человека, он два с половиной предлагает.
Два с половиной миллиона. За дом с участком — до райцентра сорок минут, речка, лес, нормальная дорога. Марина понимала: дом стоит дороже. Может, не пять, но три с половиной — точно. Она следила за объявлениями, знала рынок.
— Свет, он больше стоит.
— Маринка, не учи. Я с риелтором говорила.
— С каким?
— С Колей, ты его не знаешь. Знакомый Олега.
— Так это Олегов знакомый — покупатель?
— Знакомый знакомого. Какая разница?
— Свет, вы за два с половиной продадите дом, который три с половиной стоит?
— Три с половиной — это если год ждать, ремонт делать, бегать. А тут человек берёт сейчас, наличкой.
Марина считала. Два с половиной пополам — по миллиону двести пятьдесят каждой сестре. Марине — ноль.
— Свет, а мне — что?
— В смысле?
— Я десять лет в дом вкладывалась. Крыша, забор, трубы, теплица, полы. Бабушку содержала — продукты, лекарства, поездки. Тысяч четыреста минимум.
— Маринка, это ты бабушке помогала. Бабушка умерла. К нам какие претензии?
— Я не про претензии. Я спрашиваю: мне — что?
— Поговори с Галей. Может, она тебе что-нибудь выделит.
Света говорила ровно, спокойно, как бухгалтер. Без злости, без стыда. Просто объясняла, как устроен мир. И в этом объяснении Марина была мелкой помехой, которая зачем-то задаёт вопросы.
Вечером Марина позвонила матери.
— Мам, вы дом продаёте.
— Да. А что тянуть.
— Мне что-нибудь отдашь? Из денег за дом.
— Марин, я не знаю. Мне самой нужно. Вадик в институте, Лера — кружки, ипотека.
Вадик — сводный брат, которого Марина видела четыре раза в жизни. Лера — его дочка, знакомая Марине только по фотографии.
— Мам, я шесть лет квартиру снимаю. Бабушка хотела, чтобы дом мне достался.
— Хотела, да. Но не оформила. Значит, не судьба. Ты молодая, заработаешь.
— У меня зарплата тридцать восемь тысяч. Я библиотекарь.
— Ну, может, работу поменяй? Вакансий полно.
Марина нажала отбой. Аккуратно, большим пальцем.
Посидела. Потом открыла ноутбук и стала искать юриста.
Юрист нашёлся через знакомую — Ирину Сергеевну, бывшую коллегу из соседней библиотеки, которая ушла в юридическую консультацию при администрации. Та свела с Дмитрием Анатольевичем, немолодым, усталым, из райцентра. Он выслушал, записал, спросил документы.
— Чеки за ремонт есть?
— Часть. За крышу — есть, за трубы — есть, за полы — нет, делала сама, покупала материалы по карте.
— Выписку с карты можете взять. А по уходу за бабушкой?
— Что — по уходу?
— Вы фактически осуществляли уход. Продукты, лекарства, поездки к врачу. Это можно оценить. В суде будет аргументом, если дойдёт до спора. А у вас, похоже, дойдёт. Ещё вопрос: вы были прописаны?
— До двадцати двух лет. Потом выписалась, когда переехала.
— Жаль. Была бы прописка — имели бы право пользования. А так формально вы к дому отношения не имеете.
Он помолчал.
— Продать без вашего согласия они могут. Вы не сособственник, не прописаны, не наследник. Но есть вариант: если мать оформит отказ от наследства в вашу пользу — вступите как наследница по представлению. Либо мать подарит или продаст вам свою долю после оформления. Для этого нужна добрая воля матери.
Марина заплатила за консультацию две тысячи и вышла на улицу.
В июле соседка баба Валя рассказала, что Олег перевёз в дом девушку.
— Живут, Маринка. Второй день. Девка молодая, рыжая, по двору в халате ходит. Бельё развесила, которое в бабушкином сундуке лежало.
Марина зашла через заднюю дверь. В доме — запах чужой еды. В большой комнате — разобранный диван, на полу чужие вещи. В бабушкиной спальне — сдвинутая кровать, покрывало незнакомое.
Олег вышел из кухни с тарелкой.
— О, Маринка. Познакомься, это Юля.
Из-за спины выглянула девушка лет двадцати пяти, в длинной футболке.
— Привет, — сказала Юля.
— Олег, ты тут живёшь теперь?
— Пока лето. Мать разрешила.
— С девушкой. В бабушкином доме. Юля сушит бабушкино постельное бельё, которое ей мама дарила на свадьбу.
— Ну, бабушки нет, Мариш. Бельё-то осталось. Хорошее, льняное — не пропадать же.
Юля стояла в дверях, переминалась. Ей было неловко, видно. Но молчала. Не её ссора.
— Олег, вы тут как хозяева.
— Так мать — хозяйка. Половина дома — её.
— А моя?
— У тебя нет половины, Маринка. Мать тебе сто раз объяснила.
Не грубость. Не хамство. Ровная, спокойная уверенность, что так и есть: Марина — никто, дом — не её, двадцать шесть лет тут — бесплатное приложение. И Олег это знал, и Юля знала, и никому не было неудобно. Кроме Марины.
В августе — оформление долей у нотариуса. Марина не была приглашена, но приехала. Просидела двадцать минут в коридоре. Света вышла первая.
— Ну всё, оформили. По половине.
— Свет, за два с половиной правда продаёте?
— Покупателю уже слово дали. В сентябре заедет, если всё хорошо — сделка в октябре.
— Дом стоит дороже.
— Маринка, хватит. Нас устраивает. Тебя никто не спрашивает, извини.
Олег стоял рядом, ковырял телефон.
— Мариш, не бери в голову. Тебе даже проще — не надо ездить, следить. Свободна.
— Я не просила быть свободной.
— Дом не твой, бабушки нет. Живи спокойно.
Света добавила:
— Тебе тридцать два. Вся жизнь впереди. А нам деньги сейчас нужны.
Свете — пятьдесят четыре. Работает бухгалтером на заводе пластиковых окон, до пенсии ещё шесть лет. Олег живёт с ней, помогает через раз, девушек меняет, машину разбил в прошлом году — мать чинила за свои. И этим людям деньги нужны «сейчас», а Марине — «потом, когда-нибудь, ты молодая».
В тот вечер Марина села за стол и написала список. На бумаге, ручкой. Крыша — двадцать две тысячи. Трубы — четырнадцать. Материалы на полы — девять. Забор — семь. Теплица — одиннадцать. Шестьдесят три тысячи — только крупное, только с чеками и выписками.
Но это деньги. А было ещё время. Последние два года — три раза в неделю, по два часа дорога, плюс три-четыре часа на месте. Примерно тысяча часов. Тысяча часов жизни, которые никто не считал.
Позвонила юристу.
— Дмитрий Анатольевич, они продают в октябре. Мать от доли не откажется. Что я могу?
— Подать иск о взыскании расходов на содержание наследственного имущества. По чекам, по выпискам. Это задержит продажу — на дом наложат обеспечительные меры. Но навсегда не остановит.
— Сколько стоит?
— Госпошлина — по сумме иска. Моя работа — тридцать тысяч. Суд — месяца три-четыре.
У Марины на карте было сорок одна тысяча.
— Подаю, — сказала она.
Подала в сентябре. Иск на шестьдесят три тысячи рублей — документально подтверждённые расходы. Суд принял, наложил обеспечительные меры: запрет на регистрационные действия с домом до рассмотрения.
Света позвонила через два дня. Голос уже не ленивый — злой.
— Ты что наделала?
— Подала в суд.
— Какой суд? Мы же семья!
— Свет, вы мне замок поменяли, мебель двигаете, чужих людей заселили, бабушкины вещи раздаёте, продаёте дом за копейки и говорите, что я никто. Какая семья?
— Из-за твоих шестидесяти тысяч ты всю сделку заблокировала! Покупатель ждать не будет!
— Пусть не ждёт.
Потом позвонила мать.
— Марина, что за цирк? На нас в суд?
— На возврат денег, которые я вложила в дом.
— Какие деньги? Ты бабушке помогала, это нормально.
— Нормально — когда после этого не выкидывают.
— Никто тебя не выкидывает!
— Мам, мне замок сменили. Ключ не дали. Олег с девушкой живёт в бабушкином доме, сушит бабушкино бельё. А я — в суд не подавай?
— Ты из-за денег, да? Из-за жадности?
— Мам, я шесть лет снимаю жильё. У тебя квартира в Москве. У Светы двушка. У меня ничего. И мне говорят, что я жадная.
— Ты молодая. Не понимаешь ещё.
— Я достаточно взрослая, чтобы подать в суд. Значит, достаточно взрослая, чтобы понимать.
Мать помолчала.
— Ты жалеть будешь.
— Может быть. Но не сейчас.
Суд прошёл в ноябре. Маленький зал, судья — женщина лет пятидесяти. Марина пришла с юристом. Света — одна. От матери явился представитель — тот самый Олегов знакомый Коля, оказавшийся не риелтором, а посредником без юридического образования. Судья посмотрела на его доверенность, покачала головой, но допустила.
Марина представила чеки, выписки, фотографии ремонта с датами, показания бабы Вали, которая подтвердила: Марина ездила регулярно и содержала дом. Юрист говорил коротко, по делу.
Света сказала:
— Она сама хотела помогать. Никто не просил. Бабушка была общая, дом общий. А она деньги требует. Некрасиво.
Судья спросила:
— А вы, Светлана Павловна, в содержание дома вкладывались?
— Ну, маме деньги давала. На жизнь. Тысячи три-пять в месяц.
— Документальное подтверждение?
— Нет. Наличкой давала.
Суд удовлетворил иск частично. Сорок семь тысяч — то, что подтвердилось без сомнений. Шестнадцать — отказ: часть чеков оформлена не на Марину, а на безымянного покупателя.
Сорок семь тысяч. Минус тридцать на юриста, четыре на пошлину и дорогу. Чистый плюс — тринадцать тысяч. Даже не смешно. Зато обеспечительные меры сняли только после вступления решения в силу — ещё месяц. Покупатель за два с половиной к тому времени нашёл другой дом.
Зимой стало тихо. Никто не звонил. Марина ездила в Калиновку, чистила снег с крыши, следила за трубами, чтобы не перемёрзли. Ключ от нового замка ей так и не дали. Она вызвала слесаря, тот вскрыл замок, Марина поставила свой. Свой замок, свой ключ. Никому не дала.
Света узнала в феврале, когда Олег приехал и не смог войти.
— Ты замок сменила?
— Да.
— Это наш дом!
— Это и мой труд. Пока дом не продали — я за ним слежу. Кто следит, тот и ключ держит.
— Я в полицию пойду.
— Иди. Дом в общей долевой собственности. Порядок пользования не определён. Не кража и не самоуправство.
В марте позвонила мать. Впервые за четыре месяца.
— Марин. Давай поговорим без судов.
— Давай.
— Я готова отдать свою долю. Но не бесплатно. За восемьсот.
— Мам, у меня нет восьмисот тысяч.
— В рассрочку. Или кредит.
— Ты хочешь, чтобы я купила то, что бабушка мне и так оставляла?
— Не оформила — значит, не оставила. Я дарить не обязана.
— Я знаю, что не обязана. Тебе нормально?
— У всех свои обстоятельства, Мариш.
Марина думала три дня. Кредит на восемьсот тысяч на пять лет — платёж около двадцати тысяч в месяц. С зарплатой тридцать восемь и арендой пятнадцать — не вытянуть. Но если бросить съёмную квартиру и переехать в Калиновку, жить в доме, ездить на работу — сорок минут в одну сторону, — аренду платить не надо. Остаётся восемнадцать на жизнь. Тяжело. Но можно.
И ещё Светина доля. Свету тоже придётся выкупать — или договариваться, или судиться.
Позвонила Свете.
— Свет, я выкупаю мамину долю. За твою — сколько?
— Тоже восемьсот.
— Дом стоит три — три с половиной. Четверть — семьсот пятьдесят максимум. Вместе с маминой — полтора миллиона. Не потяну.
— Значит, живи так. Половина — моя, имею право приезжать.
— Олега с девушками больше не будет.
— Это мы ещё посмотрим.
Марина взяла кредит на восемьсот тысяч. Оформила покупку материнской доли. Мать подписала договор через двух нотариусов — своего в Москве и местного — по дистанционной процедуре. Даже не приехала.
Теперь у Марины четверть дома. У Светы — половина. Мать деньги получила и пропала. Не позвонила, не написала. Ни «спасибо» за дом, ни за бабушку, ни за те годы, пока Марина росла сама.
Весной Света снова прислала Олега. Тот увидел новый замок, позвонил матери.
Марина вышла на крыльцо.
— Ключ не дам, Олег.
— Ты совсем, что ли? Половина дома — матери.
— Половина. Не весь. Порядок пользования не определён. Хочешь зайти — звони мне, договоримся.
— Мне тебе звонить, чтобы в свой дом попасть?
— Он не твой. Он Светин. И на четверть — мой. А ты тут вообще никто. Ты даже не наследник.
Олег стоял перед крыльцом, краснел. Девушка — Юля или другая, Марина не разобрала — сидела в машине.
— Пожалеешь, — сказал Олег.
— Все мне это говорят. Пока не жалею.
К апрелю Марина жила в доме. Переехала из съёмной квартиры. На работу — сорок минут туда и обратно. Кредит — двадцать тысяч в месяц. На жизнь оставалось восемнадцать, минус бензин, коммуналка, продукты.
Со Светой не общалась. Света подала в суд на определение порядка пользования — требовала большую комнату и кухню по графику. Юрист сказал: определят комнаты, составят расписание. Запретить Свете приезжать не смогут.
Мать не звонила.
Баба Валя была за Марину. Сосед Михалыч качал головой — «с роднёй судиться, себе дороже». Одноклассница Настя писала: «Молодец, что не сдалась». Другая, Лена: «Ты бы с матерью помирилась, одна она у тебя».
Одна. Мать, которая уехала, когда Марине было шесть. Которая продала свою долю дочери за восемьсот тысяч и пропала.
Марина сидела на крыльце — перекрашенном, на ступеньках, которые сама меняла. Начало апреля, земля ещё сырая, но пахнет уже не зимой. В теплице — рассада: помидоры, перцы, огурцы. Та самая, с которой год назад всё началось, когда она приехала и увидела чужой замок.
За год она потратила тридцать четыре тысячи на юриста и суд, восемьсот — на выкуп доли, пять — на слесаря и замок. Мать, если честно, она потеряла не сейчас, а в шесть лет. Тётка — когда решила продать дом, не сказав ни слова.
Получила — четверть дома. С кредитом на пять лет. И со Светиной долей, которая висела грузом.
Достала телефон. Набрала Свету.
— Чего тебе?
— Свет, я выкуплю и твою долю. Но не за восемьсот. За пятьсот. В рассрочку на два с половиной года.
— Пятьсот? Смеёшься?
— Нет. Дом без моего согласия ты не продашь — я сособственник. В суде за порядок пользования проиграешь: я тут живу, ты — нет. Олега суд не впустит, он не собственник. Через пару лет дом тебе будет только в убыток — налог, содержание, а пользоваться не сможешь. Пятьсот сейчас — или ничего потом.
Света молчала.
— Неделя, — сказала Марина. — Потом подаю на выделение доли в натуре, и будем делить стены.
На крыльце было прохладно. Бабушкина яблоня, которую Марина лечила от парши два года назад, стояла с набухшими почками. Теплица блестела. Забор, который она подпирала и бетонировала, стоял ровно.
Света перезвонила через четыре дня.
— Шестьсот. Рассрочка полтора года.
— Пятьсот пятьдесят. Два с половиной года. Последний вариант.
Пауза.
— Ладно.
Марина положила телефон на перила. Посчитала. Пятьсот пятьдесят на тридцать месяцев — около восемнадцати тысяч. Плюс кредит — двадцать. Тридцать восемь из тридцати восьми зарплаты. Ноль на жизнь. Значит, репетиторство — не подработка, а необходимость. Каждый вечер, каждые выходные — уроки. Ещё два с половиной года без отпуска, без покупок, без ничего.
Она получит дом. Бабушкин дом. Свой дом. Заплатив за него полтора миллиона людям, которые не забили в него ни одного гвоздя.
Марина зашла в дом, закрыла дверь на свой замок. На кухне стоял чужой электрочайник. Она взяла его, вынесла на крыльцо, поставила у ступенек. Пусть Олег заберёт, когда приедет. Если приедет.
Потом включила бабушкин чайник — старый, со сколом на носике — и поставила воду.