Глава 4. День без плана, или как я перепутал свободу с беспечностью
Утро началось с петуха. Я вообще не знал, что в Голубой Балке есть петух. Но он был. И не просто был – он считал своим долгом в четыре сорок пять известить мир, что солнце у него под контролем. Следом заговорили куры, за соседним забором кто-то стал подметать двор, заскрипел колодезный ворот, Марфа Петровна стукнула крышкой бидона. К шести утра весь посёлок уже жил, работал, перекликался и считал, что городской сон – это вредная привычка.
Тёща, разумеется, встала первой. К моему пробуждению на столе уже стояли: творог, сметана, яичница, помидоры, лепёшки, чайник и нарезанный арбуз «по чуть-чуть, а то на жаре тяжело».
– Ты долго ещё лежать будешь? – спросила Нина.
– Я отдыхать приехал.
– Так вставай. Тут, оказывается, отдых с утра начинается.
Завтрак прошёл быстро и шумно. Тёща раздавала указания:
– Панамы всем. Воду налили? Полотенца не перепутать. Матвей, ты эти ласты куда тащишь? Там камни, ты ноги переломаешь. Варя, не бери с собой котёнка! Это не наш котёнок и вообще, откуда ты его взяла? Костик, кукурузу в карман не суй.
– Мы же ещё даже не вышли, – заметил я.
– Именно поэтому я пока успеваю вас спасти, – сказала тёща.
Путь к морю был прекрасен ровно в первые две минуты. Потом начался спуск, потом лестница, потом ещё поворот, потом ларёк с надписью «Домашнее вино. Мёд. Инжир. Магнитики», потом бабушка с пирожками, потом канава, через которую дети, конечно, захотели прыгать, потом коза у забора, с которой Варя вознамерилась познакомиться поближе. Потом дед Егор Тимофеевич сказал, что раньше здесь была нормальная тропа, а теперь «сплошная коммерция». Потом Костик сел на дорогу и заявил, что дальше его понесут. И только тёща шла спокойно и неумолимо, как хорошо настроенный комбайн.
– Я же говорила: пологий путь лучше, – сказала она. – По лестнице вы бы уже плакали.
Пляж оказался чудесный. Не модный, не вылизанный, без деревянных настилов и дизайнерских лежаков, а настоящий южный посёлковый пляж, где всё держится на солнце, терпении и привычке. Галька вперемешку с песком, навесы из камыша, две перевёрнутые лодки, продавец кукурузы, у которого голос был громче прибоя, женщины в шляпах, которые сидели с видом «мы сюда ещё при Брежневе ездили», мальчишки, ныряющие с пирса. И море – синее, тяжёлое, блестящее так, что смотреть больно и радостно одновременно.
Я вдохнул и сказал:
– Красота.
– Красота, – согласилась тёща. – Поэтому сейчас быстро ставим зонт, пока хорошие места не заняли.
Она выбрала участок так ловко, будто годами изучала миграции отдыхающих.
– Здесь тень после двенадцати. Здесь не прёт музыка из кафе. Здесь видно детей. Здесь волна помягче. И туалет не рядом, но и не на другом конце света.
– Откуда ты всё это знаешь? – спросила Лерка.
– Я не знаю, – сказала тёща. – Я вижу.
Через час выяснилось, что она и правда видит. Слева от нас устроилась молодая пара с младенцем, который спал как ангел. Справа – две интеллигентные старушки из Курска, привезшие с собой вязание, яйца и свой чайник. А ближе к пирсу вскоре разместилась компания молодых людей с колонкой, арбузом и решимостью веселиться так, будто все вокруг за это голосовали.
– Вот поэтому мы не там, – невозмутимо заметила тёща.
Дети рванули к воде. Матвей через пять минут уже дружил с местными пацанами и собирался «только глянуть, что там за камнями». Варя нашла ракушку, потом вторую, потом краба, потом тётю из Тулы, которая показала ей стеклышко, обточенное морем. Костик сначала ел песок, потом плакал, потом смеялся, потом снова ел песок, но уже осмысленно. А я лёг на подстилку и подумал: ну вот, оно. Лето. Море. Семья. Сверху зонт. В руках холодная вода. Рядом жена. Вдалеке дед ругает цивилизацию. Где-то за спиной тёща шуршит пакетами как добрый и строгий дух снабжения.
Что может пойти не так? Правильный ответ: всё.
На третий день отдыха, когда человек уже слегка обгорел, расслабился и уверовал в свою бытовую независимость, я совершил ошибку. Я предложил день без плана. Это произошло за завтраком. На столе были сырники, сметана, чай, абрикосы и сырой ещё утренний воздух. Все были в благодушии. Даже тёща улыбалась Марфе Петровне, обсуждая, у кого в этом году раньше пошли баклажаны. И я, вдохновлённый миром, сказал:
– А давайте сегодня без расписания. Кто хочет – на море. Кто хочет – на рынок. Кто хочет – во дворе. Отдых же.
Наступила тишина. Даже муха над компотом зависла с уважением. Тёща медленно повернулась ко мне:
– Без расписания?
– Ну да. Свободно. По настроению.
– Пётр, – сказала она, – ты уверен?
Это был опасный тон. Тон, которым взрослые люди дают вам шанс отступить и сохранить достоинство. Но я уже не почувствовал края.
– Конечно. Мы же сами разберёмся. Что тут сложного?
Прадед хмыкнул:
– Интересно будет.
Нина под столом легонько пнула меня в колено, но было поздно. Тёща отложила ложку.
– Хорошо. Делайте как хотите. Я мешать не буду.
– Вот и отлично, – сказал я с той бодростью, которую потом обычно вспоминают с сожалением.
Поначалу всё шло прекрасно. Нина с Леркой решили сходить на рынок за фруктами и «посмотреть местный текстиль». Прадед остался с бабой Зоей во дворе, потому что им хотелось посидеть в тени и обсудить, как нынче неправильно солят огурцы. Я взял детей и героически пошёл к морю один.
– Воду взяли? – спросила тёща с веранды.
– Купим.
– Крем?
– Да ладно.
– Полотенца?
– Одно есть.
– Панамы?
– На головах.
– Запасные трусы Костику?
Я остановился.
– А надо?
– Пётр, иди уже, – сказала она устало. – Некоторые знания приходят только через личное страдание.
Первые двадцать минут я ещё чувствовал себя капитаном свободного плавания. Потом Костик заявил, что он не хочет идти, а хочет, чтобы его несли. Потом Варя увидела щенка. Потом Матвей потерялся у ларька с надувными акулами. Потом выяснилось, что наличные у меня только крупные, а продавец воды не даёт сдачи, потому что «ещё утро». Потом Костик захотел кукурузу. Кукуруза была горячая, липкая и немедленно оказалась у него на майке, в волосах и у меня в шлёпанце.
На пляже было уже людно. Хорошие места действительно заняли. Мы устроились почти у прохода, где все шли, стряхивали песок, наступали на край подстилки и несли с собой ароматы пива, крема и креветок. Солнце жарило так, будто лично хотело доказать ошибочность моей жизненной позиции. Через десять минут Костик сел в воду и сделал то, о чём тактично предупреждала тёща. Запасных трусов, как вы понимаете, у меня не было. Потом Варя порезала пятку о ракушку. Небольшая царапина, но кровь, слёзы, «я умру» и «папа, она правда умрёт?» от Костика. Потом Матвей ушёл «только вон туда» за камень и вернулся с местным мальчиком Русланом, удочкой, какой-то ржавой цепью и намерением добывать мидий.
– Никаких мидий! – рявкнул я.
– Почему?
– Потому что я так сказал!
– А мама бы разрешила, если осторожно.
– А бабушка вообще бы всё подготовила, – язвительно вставила Варя, хлюпая носом.
К полудню я был похож на человека, которого море не оздоровило, а строго наказало. У меня сгорел нос. Костик ходил в полотенце, как маленький римский сенатор. Варя хотела домой. Матвей хотел обратно к Руслану и мидиям. Вода стоила как нефть. Кукуруза кончилась. А продавщица пахлавы смотрела на меня так, будто знала: где-то недалеко есть женщина, которая предупреждала.
Когда мы дошли до дома, тёща сидела под виноградом и чистила фасоль. Перед ней стоял кувшин компота, тазик с прохладной водой и нарезанная дыня. Она подняла на меня глаза:
– Ну как самоуправление?
Я опустился на лавку и честно сказал:
– Дорого. Жарко. Враждебно.
– А где Костикины трусы?
– Не спрашивайте.
– Я и не спрашиваю. Я вижу.
Глава 5. Свечи, темнота и разрешение на беспорядок
Нина с Леркой тоже вернулись не победительницами. У них было три пакета с фруктами, моток кружевной скатерти, пучок базилика и лица людей, которых рыночная экономика ударила по хребту.
– Мам, – сказала Нина, – ты была права. Надо было брать тележку.
– Естественно, – ответила тёща. – На рынок без тележки ходят только влюблённые и неопытные.
Лерка села и простонала:
– А ещё там все говорят «девонька, только тебе уступлю», и каждый раз это дороже.
– Потому что ты выглядишь как человек, который не умеет торговаться, – сказала тёща. – Не переживай, завтра пойдём вместе, покажу, как разговаривать.
Прадед, выслушав наши страдания, сказал:
– Свобода хороша, когда ты к ней материально готов.
После обеда тёща не читала нотаций. Это было хуже. Она просто спокойно взяла тетрадь и сказала:
– Так. До конца отпуска живём по уму. Утром – море. После обеда – тень. На рынок – через день. Пётр, тебе список необходимых мелочей. Нина, детям одежду разложить по комплектам. Лера, хочешь свои фактуры – ходи на рынок со мной. Папа, вам вечером стул вынесу ближе к калитке, там ветерок.
И все почему-то почувствовали облегчение.
Вечером случилось то, из-за чего я окончательно признал тёщино превосходство над хаосом. Поднялся ветер. Сначала лёгкий, пахнущий солью, потом резче. Где-то за посёлком громыхнуло. Небо с моря стало тёмное, свинцовое, а воздух – как перед спектаклем, когда все ждут, что вот-вот начнётся.
– Ой, гроза будет, – сказала Марфа Петровна. – Нынче на жару часто так.
Мы только успели собрать со двора детские вещи, как вдруг мигнул свет и выключился. Разом. Во всём доме. Во всей улице. Везде. За забором заголосили соседи:
– Свет вырубило!
– Да на всём посёлке!
– У кого свечи есть?
– Гена, не лезь в щиток, убьёт же!
Костик от восторга завизжал:
– Темнота!
Варя тут же прижалась к Нине:
– Я не люблю, когда темнота.
Лерка подняла телефон:
– И интернета нет.
Для неё это прозвучало примерно как «мосты сожжены, связи с цивилизацией прерваны».
А тёща даже не моргнула.
– Пётр, фонарик в синей сумке. Нина, свечи в коробке на верхней полке. Матвей, принеси с веранды спички. Только не рой всё подряд – они в железной банке от чая. Лера, заряженный пауэрбанк у меня в корзине под полотенцами. Костика посадить на лавку. Варя, иди ко мне. Папа, вам плед дать?
– Дай, – спокойно сказал прадед. – А то сыровато.
Через семь минут во дворе уже горели свечи в блюдцах, на столе стоял чай, дети сидели кучно и ели сухари, а ветер шевелил виноградные листья так, будто всё это – старое кино про правильную южную жизнь. Соседи за забором ещё суетились. Кто-то искал спички, кто-то ругался, у кого-то плакал ребёнок. Марфа Петровна просунулась в калитку:
– Валя, у тебя случаем нет ещё одной свечки?
– Есть, – сказала тёща и протянула ей две. – И фонарик возьми.
– Ох, золотая ты женщина.
– Я практичная, – ответила тёща.
Дождь так и не пошёл, но ветер гнал по небу тучи, и без света всё вокруг стало неожиданно живым. Никто не уткнулся в телефоны. Никто не включил телевизор. Матвей слушал, как прадед рассказывает про рыбалку на лимане в шестьдесят первом. Варя перебирала ракушки при свечке. Костик спал у меня на коленях, разомлевший от жары, темноты и компота. Лерка рисовала в блокноте Марфу Петровну с керосиновой лампой. Нина молча улыбалась. Баба Зоя вспоминала, как когда-то на юге в санатории пела под баян «Ромашки спрятались». И даже я сидел спокойно и чувствовал странную, простую радость.
И вот тогда я посмотрел на тёщу. Она сидела у стола в свете свечи, с собранными волосами, в старом ситцевом платье, и разливала чай по кружкам так уверенно, будто и темнота, и ветер, и весь мир должны были сперва получить у неё разрешение на беспорядок.
– Валентина Аркадьевна, – сказал я вдруг.
– Что?
– А если бы мы без вас поехали?
– Вы бы, – ответила она, не задумываясь, – на второй день купили лишний зонт, потеряли половину полотенец, переплатили за арбузы, поругались из-за детей и в темноте сидели бы голодные.
– Почему голодные?
– Потому что ты, Пётр, когда волнуешься, всегда забываешь про хлеб.
Я хотел возразить. Но вспомнил, что в день «самостоятельного похода» действительно вернулся без хлеба.
– Ладно, – сказал я. – Сдаюсь.
– Не мне сдавайся, а опыту, – сказала тёща.
Прадед хмыкнул:
– Валя с молодости такая. У неё если в кармане три рубля, она на них и накормит, и сдачу принесёт, и ещё соседке одолжит.
– Папа, не преувеличивай.
– Я? Да я наоборот, щажу.
Свет дали только через два часа. Но к этому моменту уже никто особо не спешил к розеткам. Было как-то жаль разрушать эту общую темноту, этот семейный круг, этот воздух, полный моря и тихих разговоров.
Глава 6. Рынок как олимпиада по громкости, и шашлык как воспитательный процесс
С тех пор отпуск пошёл как по маслу. Вернее, как по тёщиному плану, а это даже лучше масла. Мы ходили на море рано утром, пока пляж ещё пах прохладным камнем и вчерашней солью. Потом завтракали, прятались в тени, кто-то спал, кто-то чистил абрикосы, кто-то играл в карты, кто-то шёл на рынок.
И вот рынок Голубой Балки – это отдельное государство. Если в Москве рынок – это место торговли, то южный посёлковый рынок – это театр, суд, переговорная площадка и деревенская олимпиада по громкости одновременно. Под навесами лежали помидоры размером с кулак, перцы, инжир, груши, мёд, вяленая рыба, приправы в пластиковых стаканах, пучки мяты, чеснок косами, скатерти, шляпы, детские панамы, тапки, домашнее вино в бутылках из-под лимонада. И везде: «Подходи, хозяюшка!», «Вот персик, как ребёнок!», «Девочка, куда ты без укропа?», «Мужчина, возьми арбуз, для тёщи, не пожалеешь!», «Смотри сыр! Не сыр, а совесть!».
Первый раз, когда я пошёл с тёщей на рынок, я думал, что просто помогу донести. Как бы не так. Это была операция. Тёща шла между рядами медленно, без суеты, но с таким видом, будто знает себестоимость каждого огурца лично.
– Этот творог кислый, – говорила она мне тихо. – Тут персик красивый, но пустой. У этой женщины зелень хорошая, а у соседки помидоры лучше. Вино у вон того не бери, он воду льёт. У рыбы глаза мутные, даже не смотри.
Я спрашивал:
– Откуда ты всё понимаешь?
– По лицу, – отвечала она. – И по рукам. И по тому, как человек нахваливает. Если слишком поёт – значит, не товар хороший, а язык быстрый.
У одной торговки тёща остановилась, взяла баклажан, приподняла бровь и сказала:
– Люба, ты чего? Они у тебя вчерашние.
– Валя, да ты что! Сегодня с утра!
– Люба, не смеши. Я ж баклажан не первый год в руках держу.
Торговка вздохнула:
– Ладно, тебе честно скажу: часть вчерашняя. Но хорошие.
– Хорошие себе оставь. Давай свежие и по нормальной цене.
И ведь дала.
Я шёл за ней, как ученик за мастером, и постепенно понимал страшную вещь: мир на самом деле действительно проще для тех, кто умеет смотреть, слушать и помнить, где кого однажды поймали на плохой сметане. Тёща брала немного, но толково. Помидоры – чтобы пахли. Перец – чтобы звенел, когда ногтем стукнешь. Арбуз – не самый большой, а «с характером». Брынзу – только у дяди Ашота. Мёд – только «не этот янтарный, он гретый». Персики – не идеально гладкие, а живые.
– Мам, – спросила Нина однажды, – тебе не надоело всё время думать за всех?
Тёща поправила платок и пожала плечами:
– А кто ещё будет? Вы пока расслабляетесь. Папа старый. Дети малые. Ты добрая. Пётр старается, но отвлекается.
– На что это я отвлекаюсь? – возмутился я.
– На ерунду, – сказала она спокойно.
И ведь трудно было спорить.
Однажды утром Матвей действительно пропал. То есть не совсем пропал, но для любой семьи это именно так и называется первые пятнадцать минут. Мы собирались на море. Все были во дворе. Потом уже почти вышли. Потом выяснилось, что Матвея нет.
– Где Матвей? – спросила Нина.
– Только что был, – сказала Варя.
– Он за мячом ходил, – сообщил Костик.
– Куда ходил? – спросил я.
– Туда.
Когда ребёнок говорит «туда», родители мгновенно стареют года на три.
Я уже рванул к калитке, Нина побледнела, Лерка сказала «я проверю у сарая», прадед встал с лавки, как старый боевой конь, а тёща вдруг сказала:
– Стоять.
И все почему-то встали.
– Мяч где был?
– У летней кухни, – сказал Костик.
– Матвей в чём был?
– В синих шортах, – ответила Варя.
– Если за мячом, то либо за сараем, либо у соседского двора, там уклон. Пётр – за сарай. Лера – к калитке дяди Толи. Нина – на улицу не беги, стой тут, вдруг вернётся. Матвей далеко не уйдёт, он босой.
Через минуту мальчишка нашёлся у соседей. Он гонял мяч с местным пацаном и совершенно искренне не понимал, почему все шумят.
– Я же рядом! – сказал он.
Нина его обняла и отругала. Я сказал всё, что обычно говорят отцы в таких случаях. А тёща только произнесла:
– Вот поэтому я и говорю: сначала всех считать, потом героизм.
Через несколько дней история случилась уже со мной. Я решил вечером сам пожарить шашлык. Скажу честно: мужчина на отдыхе очень любит такие поступки. Ему кажется, что именно сейчас, над мангалом, он наконец проявит свою суть, покажет характер, добудет уважение семьи и запах дымка в волосах. Марфа Петровна мангал дала. Мясо купили. Лук нарезали. Я вышел во двор с такой решимостью, будто готовил как минимум пир для казачьего круга. Тёща посмотрела на меня:
– Уголь где?
– Сейчас куплю.
– Где купишь? Уже вечер.
– У кого-нибудь есть.
– Шампуры проверил?
– Они же там.
– «Там» – это не ответ.
– Валентина Аркадьевна, ну дайте человеку хоть раз самому.
– Пожалуйста, – сказала она. – Я вообще молчу.
Это, повторюсь, было хуже всякой критики.
Через полчаса я выяснил, что: уголь сыроват, шампуры кривые, ветер дует не туда, спички отсырели, мясо я насадил слишком плотно, а собака Жужа уже унесла один кусок, не глядя на моё достоинство. Я героически пыхтел у мангала, когда тёща подошла, оглядела поле боя и сказала:
– Так. Отойди.
– Я сам.
– Петя. Отойди, а то ты сейчас не шашлык приготовишь, а семейный конфликт.
Она переставила мангал к стенке, подложила кирпич, достала свои спички в непромокаемой коробочке, перегородила лишний ветер заслонкой из старого листа жести, которую каким-то образом уже заметила во дворе, перенизала мясо по-человечески. И через пятнадцать минут у нас шёл такой запах, что соседи начали поглядывать через забор.
– Как ты это делаешь? – спросил я.
– Думаю заранее, – ответила тёща. – А ты сначала воодушевляешься, потом удивляешься.
Прадед, отрезая себе кусок, сказал:
– Это не шашлык, это воспитательный процесс.
Финальная часть – утро отъезда, чужие сандалии Костика, последние наставления Валентины Аркадьевны и небольшой пакет в моём чемодане с запиской «Пете. На случай, если опять что-нибудь важное забудет». Будет тепло, хоть и без моря.