После Второй мировой войны в Британии к власти пришли лейбористы. Перед новым правительством стояла задача восстановить разбомбленные города и обеспечить жильём всех нуждающихся. В те годы архитекторы стремились не просто возвести новые дома как можно скорее, но спроектировать жилую среду, в которой не будет классовых различий и социального неравенства. Художник Павел Отдельнов посвятил свой новый проект гигантским жилым комплексам 1960—1970-х, в которых воплотилась британская социалистическая утопия, и обнаружил множество рифм и перекличек с советской. В интервью «Искусству» он рассказал, почему провалился столь грандиозный замысел лондонских урбанистов и чем сегодня интересна эта «история обманутых ожиданий и нарушенных обещаний».
Давайте начнём с рассказа про британскую жилищную политику, благодаря которой и появились все эти архитектурные комплексы, которым посвящён ваш проект.
К концу Второй мировой войны многие британские города были сильно разрушены бомбардировками. Возвращавшиеся с фронта солдаты обнаруживали, что им теперь негде жить. Историки пишут, что по всей стране было уничтожено или серьёзно повреждено около миллиона домов, но большинство из них — в Лондоне. При этом в обществе царил необычайный оптимизм: многие верили, что после победы стало возможным построить более справедливую жизнь. В 1945 году к власти пришли лейбористы — новое правительство, нацеленное на масштабные социальные преобразования. Это был короткий исторический момент, когда руководство страны уделяло особое внимание вопросам социальной политики, жилья и переустройства городской среды, что было созвучно в том числе и советскому опыту. В Великобритании тогда вновь обратились к идеям урбаниста Эбенизера Говарда, который на рубеже XIX и XX веков сформулировал концепцию города-сада. Он предлагал планировку с чередованием общественных пространств, жилых и зеленых зон, причём санитарные и экологические соображения играли в этой модели ключевую роль. Говард реагировал на реальность индустриального Лондона, который уже в его времена был перенаселён, загрязнён и рос почти бесконтрольно.
За время войны бомбардировки уничтожили значительную часть старой застройки, и после этого у градостроителей появилось и пространство, и необходимость реализовывать новые модели развития города. Лондону требовалось огромное количество нового жилья для людей из самых разных слоёв общества. Лейбористы стремились смягчить классовые различия и расширить систему социальных гарантий; в 1948 году была создана национальная служба здравоохранения (NHS), которая действует до сих пор. И также после войны началось масштабное жилищное строительство, и надо сказать, что социальное жильё возводилось не только на периферии, но и в центральных районах столицы.
Восстановлением Лондона руководил урбанист Патрик Аберкромби. Его время стало золотой эпохой социального жилья, хотя выдающихся архитектурных проектов в 1940—1950-е годы было не так много: городские власти прежде всего спешили обеспечить жильём всех нуждающихся. Самыми интересными мне кажутся работы Бертольда Любеткина, его комплексы Spa Green и Lenin Court (позже переименованный в Bevin Court). Более яркие и экспериментальные решения появляются в 1960-е годы с приходом нового поколения архитекторов. Среди них, например, был Нив Браун, построивший знаменитый бруталистский комплекс Alexandra Road Estate, по форме немного напоминающий зиккурат. Браун создавал социальное жильё в масштабе крупного многоквартирного комплекса, но при этом стремился сохранить некоторые черты традиционного британского дома. В те годы архитекторам было важно не лишить городских жителей возможности заниматься садоводством, поэтому они проектировали каскадные террасы, где жители могли выращивать цветы. Благодаря смещению уровней комплекс своей обратной стороной как бы нависает над железной дорогой.
Послевоенные годы были временем гигантских проектов, когда районы и муниципалитеты как будто соревновались друг с другом, кто сможет возвести жилищный комплекс больших размеров. Однако к концу 1960-х в этих зданиях накопилось немало проблем, и урбанисты начали критиковать мегаломанскую логику застройки. После нашумевшей истории со сносом жилого комплекса Pruitt-Igoe в Сент-Люисе (США) в 1972 году стали слышны голоса критиков, утверждавших, что сама архитектура огромных жилых комплексов способствует социальной изоляции, запустению и росту преступности. В 1968 году в одном из таких зданий в Лондоне, Ronan Point, произошёл взрыв бытового газа: был разрушен целый угол дома, и это выявило серьёзные проблемы качества строительства. После этой катастрофы доверие к высотному социальному жилью заметно снизилось, а в 1980-е годы, с приходом Маргарет Тэтчер, начался постепенный демонтаж прежней модели жилищной политики, и часть экспериментальных зданий попросту снесли.
В британской дискуссии 1980-х идеи Оскара Ньюмана о «Defensible space» и книга Элис Коулман Utopia on Trial окончательно убедили британцев в том, что планировка крупных жилых комплексов сама по себе способствует преступности и социальному распаду — и это при том, что к концу 1970-х около трети домохозяйств в Великобритании были социальным жильём. В 1980 году новое правительство Маргарет Тэтчер выпустило закон о праве на выкуп муниципального жилья (Right to Buy). Миллионы старых домов были проданы со скидкой, однако строительство новых сокращалось и не компенсировало потери. Люди обнаруживали, что не могут продать свои квартиры, так что многие жилые комплексы действительно стали превращаться в гетто и приходить в упадок, но причины были не столько архитектурными, сколько финансовыми и политическими. Со временем людей стали переселять в другие районы, иногда даже в другие города, сами комплексы сносили или перестраивали. Этот процесс продолжается до сих пор. Я познакомился с активистами, которые борются за сохранение своих домов и требуют их ремонта. Некоторые из изображённых мною зданий уже снесены или находятся в процессе расселения.
А ведь после войны жилищный кризис переживали многие страны Европы и конечно Советский Союз. Огромные комплексы, построенные на окраинах Парижа с опорой на идеи Ле Корбюзье, тоже очень быстро превратились в гетто, одно время их жителям даже не разрешалось выезжать в центр города вечером и ночью. В Британии, получается, похожая ситуация, а вот советские хрущёвки не стали пространством антиутопии.
На самом деле в Великобритании утопия всё же не превратилась в антиутопию. При Тэтчер сектор социального жилья, действительно, потерял практически всё финансирование, поскольку государство резко свернуло прежнюю жилищную программу. Такие районы стали называть опасными, особенно для чужаков, но мой личный опыт оказался совсем другим: в каких только комплексах и дворах я ни бывал, но нигде не чувствовал реальной угрозы. В сравнении с Францией геттоизация здесь была более ограниченной и не приняла тех форм, которые можно наблюдать во многих banlieues, где сильнее выражена пространственная и социальная изоляция. В Великобритании в таких комплексах живут самые разные люди, от молодых айтишников до выходцев из стран Африки, Азии и Восточной Европы, и полной изоляции этих районов не произошло.
Когда я читала статьи по истории Эйлсбери-эстейт (Aylesbury Estate), то обнаруживала буквально зеркальное повторение московской реновации. Квартал, который критиковали за плотность застройки, решили снести, жильцов расселить, а на его месте построить огромные здания с ещё большим числом квартир и продать большую их часть по коммерческим ценам, чтобы окупить работы и получить прибыль. И протесты жильцов, которые говорили, что им предлагают жильё гораздо худшего качества, чем у них было, кажется, не были услышаны.
Эйлсбери-Эстейт фактически стал символом проблемы социального жилья в Лондоне. Его очень много критиковали — я никогда не слышал, чтобы его называли выдающимся архитектурным произведением, но даже внутри этого сложного комплекса сложилась очень дружелюбная и комфортная среда: здесь прекрасная образовательная инфраструктура, есть художественная галерея, культурный центр, красивый парк с холмами. Кстати, эти холмы сделаны из строительного мусора, оставшегося после сноса зданий, разрушенных, чтобы освободить место для Эйлсбери. Такие холмы можно найти во многих подобных жилых комплексах — это своего рода кладбища предыдущих этапов жилищного строительства. И сегодня жители Эйлсбери остаются очень активными: они не просто протестуют против сноса и расселения, а ищут конкретные решения: как отремонтировать комплекс, как реорганизовать среду вокруг него, как решить проблемы с протечками и насекомыми. И у них это получается, к ним вынуждены прислушиваться районные власти. Тем не менее, снос комплекса и застройка района новым жильём, в основном коммерческим, с очень небольшой долей социального, продолжается.
Насколько я знаю, Четвёртый канал снял фильм про ужасы Эйлсбери, при этом чуть ли ни сам привёз в этот комплекс мусор и сфабриковал максимально страшную картинку, не соответствующую реальности, и это страшно обидело жителей.
Жители потом сняли собственный фильм, чтобы развенчать образ, созданный журналистами. Телеканал показал эту версию, но лишь один раз, и не стал вносить изменения в собственную подачу.
Есть ещё Robin Hood Gardens — важный бруталистский комплекс, построенный Элисон и Питером Смитсонами в 1972 году. Его пытались признать памятником архитектуры, кампанию в его защиту поддержали многие известные архитекторы, но в итоге здание всё же было снесено. Музей Виктории и Альберта выкупил фрагмент фасада для своей коллекции. У меня тоже есть работа с фрагментом полуразрушенного дома, где на всех этажах видны следы прежней жизни: обои, дверные проёмы, следы от кухонной мебели. Как мне кажется, этим завершается история этого большого жилищного проекта: для меня она становится историей обманутых ожиданий и нарушенных обещаний.
Вы рассказываете, что сохранившиеся комплексы, такие как Эйлсбери, — это очень живая среда, да и я сама видела это на фотографиях. Однако на ваших картинах эти комплексы как будто застыли в некоем лимбе, где нет ничего человеческого, ни тех самых активных жильцов, ни их дворового быта и комьюнити-встреч.
Конечно, я смотрю на эти комплексы несколько отстранённым взглядом человека, сформировавшегося в параллельной утопии, гораздо более масштабной, но тоже потерпевшей поражение. Смотрю и узнаю многие её черты. И поскольку со времён строительства этих зданий прошло уже много лет, я могу увидеть их утопию как цельное явление, как часть большого исторического процесса. Может быть, у людей, живущих в Великобритании, такой возможности нет. Обычно художники работают с более узким сегментом этой темы. Например, художник Кит Ковентри работает с планами этих комплексов, превращая их в абстракции. Моя знакомая художница Харриет Мена Хилл пишет Эйлсбери-эстейт на обломках того же самого комплекса, превращая куски бетона в маленькие мемориалы. А я как будто нахожусь дальше и со своей дистанции смотрю на социальное жильё как на историю большой идеи. Хотя, может быть, если я решусь развивать эту историю, то подойду ближе к жителям и их личным историям.
Когда я смотрела вашу серию «Промзона», то так и представляла себе, быть может наивно, эти индустриальные руины существующими в пустынном пространстве, заметёнными снегом. А сейчас в новых работах вижу буквальное воспроизведение каких-то из тех образов и композиционных решений. Или, например, в проекте «Внутреннее Дегунино» мы снизу смотрим на фасад модернистского здания, в чьих окнах отражается синее небо, и похожая работа есть в серии «Хрупкая утопия». Насколько я понимаю, это намеренное повторение?
Да, когда зритель приходит на мою выставку в Lewisham Arthouse, первое, что он видит, это отражение неба в стеклянных фасадах Эйлсбери. Эта работа действительно перекликается с «П-44» из «Внутреннего Дегунино» и становится для меня своего рода мостиком между проектами, способом увидеть новое как давно знакомое.
Интересно, что, работая над «Внутренним Дегунино», я, наоборот, пытался взглянуть на привычное, повседневное как на нечто новое. Здесь же мне было важно продолжить эту линию и связать между собой две такие разные утопии. Наверное, ещё и для того, чтобы самому почувствовать, что новая среда мне на самом деле не чужая.
На одной из картин изображён дом, очень похожий на панельки в моём родном Дзержинске. Каждый Новый год мы собираемся с друзьями в местном парке и поём караоке, глядя на этот пейзаж, и он кажется нам родным. При этом мне хотелось добавить и дополнительный содержательный слой, чтобы даже «Внутреннее Дегунино» можно было увидеть немного иначе и чтобы эти проекты стали продолжением друг друга.
Скажите, а насколько британский зритель понимает эту связь с советской утопией?
Мне кажется, что многим британцам будут понятны отсылки, сделанные в этих работах. Некоторые, действительно, бывали в Советском Союзе, особенно в период Перестройки, и могли видеть, насколько эта архитектура визуально перекликается с британскими социальными комплексами. Единственное, чего в Великобритании почти не было, это гигантских лозунгов на фасадах, и я намеренно добавил их, заимствуя язык политических речей, например «Homes for the Future».
На окраине Глазго ещё недавно стояли здания, очень похожие на советские башенные дома, и мне захотелось дополнить их надписью «Glory to Labor», похожей на «Слава труду», также с отсылкой к рабочему классу и Лейбористской партии, чьи идеи стояли за эпохой большого жилищного строительства. Сейчас эти башни снесены, это были одни из последних домов, демонтированных с помощью взрывчатки, и эти взрывы я и изобразил на моей картине «Glory».
Последняя работа в разделе «После обещаний» это Grenfell Tower, башня, где в 2017 году произошёл пожар, унесший жизни 72 человек. Он показал, насколько уязвимыми остаются люди, живущие в таких домах. Ключевую роль в распространении огня сыграла горючая облицовка здания и системные нарушения пожарной безопасности. После пожара здание закрыли белой баннерной тканью с зелёным сердечком на чёрном фоне, для многих жителей Лондона это очень узнаваемый образ, поэтому я и сделал его намеренно простым.
Предполагается, что все эти работы дальше будут существовать как части единой инсталляции или разойдутся по коллекциям?
Вы знаете, что у меня практически все проекты построены как инсталляции, но эти работы, скорее всего, будут жить в разных коллекциях, как это уже произошло с «Промзоной». Единственная на сегодня серия, которую я не хотел бы разделять, — это «Звенящий след». Мне важно, чтобы серия сохранила свою структуру.
А работы с политическими лозунгами на темном фоне? Они воспринимаются как часть инсталляции и в этом качестве выглядят очень органично, но смогут ли они дальше жить как отдельные произведения?
Эти несколько работ — заставки документальных фильмов той самой эпохи большого оптимизма. Для меня это свидетельства тех самых духоподъёмных идей, которые вызвали к жизни всю эту масштабную программу социального жилья. Мне нравится свечение этих букв, их рисованная типографика, которая тоже отсылает к той эпохе и её позитивизму. В них есть убеждённость и сила.
Признаюсь, сначала я даже хотел приделать к ним древки и сделать из них настоящие лозунги. Размер выставочного зала не позволил мне с этим развернуться, но, может быть, я сделаю это в следующих выставках.
И как приняли выставку?
Отлично приняли. Некоторые люди приходили по несколько раз, многие делились своими личными историями. Наконец-то появилось ощущение, что у меня здесь есть своя аудитория, зрители, которым действительно интересно то, что я делаю. Художник Ричард Уэнтворт, мнение которого я очень ценю, приходил дважды и отправил на выставку всех своих друзей. По его мнению, эта выставка самая политическая в Великобритании за прошедшие 20 лет.
В рамках выставки мы организовали панельную дискуссию и пригласили ключевых исследователей социального жилья в Великобритании. Среди участников была активистка Айзен Деннис, которая много лет отстаивает права жителей Эйлсбери, а также писатели Клем Сесил и Тадеуш Зупанчич, автор книги Modernist Council Housing 1946−1981. К нам присоединился и Джон Боутон, автор, пожалуй, главной и моей любимой книги о социальном жилье в Великобритании, Municipal Dreams. На моей выставке также побывал британский архитектурный критик Оуэн Хэзерли, автор множества книг и публикаций об архитектуре, и Линси Хэнли, автор очень личной книги Estates: An Intimate History. Фотограф и писатель Роб Клэйтон, автор Provision: Architecture of the Post-War Consensus, сам узнал о выставке и даже подарил мне свою книгу, которую он сам проиллюстрировал. Так получилось, что проект собрал вокруг себя самых разных исследователей этой темы.