- Валь, ты вообще слышишь меня? Я спрашиваю, когда ужин будет.
Валентина поставила сумку у порога, даже не расстегнув молнию, и посмотрела на мужа. Он сидел на диване в тех же трениках, что и утром, с пультом в руке. Телевизор орал что-то про акции на холодильники.
- Геннадий, я только зашла в дверь.
- Ну и что? Пять вечера уже. Я с обеда ничего не ел.
- Так встал бы и разогрел. Там котлеты в холодильнике, я ещё вчера сделала.
- Я не нашёл.
- На второй полке, в кастрюле с синей крышкой.
- Ну не нашёл, говорю. Плохо искал, видимо.
Он снова уставился в телевизор. Валентина стянула сапог, потом второй, поставила их к батарее. Нога ныла с обеда. В складском корпусе сквозняк с октября, а начальница Аделаида Петровна сказала, что это не её проблема, потому что окна в ведении технического отдела, а технический отдел заявки не принимает до января. Так и пойди разберись, кто за что отвечает.
- Гена, я сегодня весь день провела в накладных. Аделаида снова нашла расхождение. Там нет никакого расхождения, я три раза проверила, но ей нужно было на мне выместить что-то своё. Орала при всех. При Люде, при Коле, при новенькой девочке, как её, Катя.
- Ну, начальство всегда орёт. Это работа у них такая.
- Геннадий, я прошу тебя хоть раз...
- Ты прости, Вальк, но я не понимаю, чего ты хочешь. Посочувствовать? Ну сочувствую. Иди котлеты разогревай, а то я уже на стенку лезу.
Она пошла на кухню. Сняла куртку уже там, повесила на спинку стула. Включила плиту, достала кастрюлю, которую он «не нашёл». Синяя крышка, ярко-синяя, другой такой в холодильнике не было. Стояла прямо на виду.
Вот уже год и три месяца она не понимала, что происходит в этом доме. Не с мужем. С собой. Потому что привычная злость куда-то ушла, и осталось только это ровное, серое чувство. Как когда долго едешь в электричке и за окном сначала мелькают поля, потом заводы, потом опять поля, и ты уже ничего не видишь. Просто едешь.
Геннадий потерял работу в марте прошлого года. Ну как потерял. Его не уволили. Он ушёл сам, потому что, по его словам, «так работать невозможно». Что именно было невозможно, Валентина так и не узнала. Он объяснял раза три, но каждый раз история менялась. То начальник был виноват, то коллеги подставили, то просто «не его место». Первый месяц она ждала. Второй тоже ждала. К третьему начала задавать вопросы, и тут началось другое.
- Ты что, не веришь мне?
- Ты что, хочешь, чтобы я куда попало пошёл?
- Ты что, думаешь, это так просто, в сорок девять лет найти нормальную работу?
Это был его главный аргумент. Сорок девять лет. Она в свои сорок семь каждый день вставала в полшестого, ехала на склад через весь город с двумя пересадками, выдерживала Аделаиду Петровну с её расхождениями в накладных, возвращалась к восьми вечера и шла на кухню. А ему было тяжело искать работу, потому что сорок девять лет.
Котлеты задымились. Она убрала огонь, накрыла крышкой.
Из комнаты донеслось:
- Вальк, там хлеб есть?
- Есть.
- Принеси, а то нога болит, я давно хожу.
Она посмотрела на плиту. Потом на дверной проём. Потом взяла хлеб и понесла.
***
Есть он сел за стол без слова благодарности. Это тоже было уже привычно. Жевал, смотрел в телефон. Листал что-то. Валентина налила себе чаю и села напротив. Есть не хотелось совсем.
- Гена, нам надо поговорить о деньгах.
- Опять?
- Опять. Потому что в конце месяца квартплата, у Машки в школе нужно сдать на учебники, и я ещё не купила зимние сапоги себе. Те уже совсем развалились.
- Ну купи.
- На что, Гена?
- На зарплату.
- На зарплату я плачу за всё. За еду, за коммуналку, за Машкин телефон, потому что ты забыл заплатить в прошлом месяце и его отключили. На сапоги в этом месяце уже не хватает.
Он отодвинул тарелку. Это был плохой знак.
- Значит, хочешь сказать, что я на вашей шее сижу?
- Я хочу сказать, что нам нужны деньги. Твои деньги тоже.
- Откуда у меня деньги, если я не работаю? Ты что, логику отключила?
- Ты год и три месяца не работаешь, Гена. Это не «пока ищу». Это уже другое что-то.
- Лечу. Ты же знаешь, у меня давление.
- Давление лечат таблетками, а не лежанием на диване с утра до вечера.
Он встал. Отнёс тарелку в раковину, не помыл. Поставил прямо так, с остатками.
- Ты хочешь скандала, Валентина? Я устал от твоих намёков. Каждый день одно и то же. Я и так в таком состоянии, что ни о чём думать не могу, а ты ещё сверху давишь.
- Геннадий, я не давлю. Я просто...
- Я пойду к Сашке. Там хоть нормальные люди.
Она не ответила. Он ушёл в коридор, долго гремел курткой, что-то упало, он выругался. Хлопнула дверь.
Валентина сидела с чашкой чая. Чай уже остыл. За стеной включила музыку Маша, младшая. Что-то тихое, почти неслышное.
В полдевятого в кухню заглянула Маша. Ей было шестнадцать, она была высокая, тонкая, с вечно убранными в пучок волосами. На неё смотреть было странно, потому что она была похожа на Валентину в молодости, но только внешне, а характером вышла в кого-то другого. В кого, непонятно. Может, в деда по отцу, которого Валентина видела только на фотографии.
- Мам, папа ушёл?
- К Сашке.
- Ясно.
Маша налила себе воды из чайника. Потом посмотрела на мать.
- Ты не ела?
- Не хочется.
- Мам, ты так похудела за последние месяцы, это уже нехорошо.
- Маш, всё нормально.
- Нет, не нормально. Ты в шесть встаёшь, приходишь в восемь, а ещё и ужинать не ешь. Так нельзя.
Валентина улыбнулась. Маша иногда говорила такими взрослыми интонациями, что Валентине становилось то ли легче, то ли тяжелее от этого.
- Ладно, подогрей мне котлету.
- Сейчас.
Они поели вдвоём, молча, но без напряжения. Валентина смотрела на дочь и думала, что надо позвонить Ане. Старшей. Та живёт отдельно уже два года, снимает комнату, учится и подрабатывает. Давно не звонила сама. Валентина тоже забыла.
***
Аня позвонила сама, на следующий день, поздно вечером.
- Мам, привет. Ты как?
- Нормально, Ань. Устала. А ты?
- Я тоже. Мам, у тебя голос какой-то.
- Какой?
- Ну. Такой. Плоский.
Валентина засмеялась. Плоский голос. Точное слово.
- Всё то же, Ань.
- Папа?
- Он вчера снова ушёл к Сашке. Вернулся в полночь. Я уже спала.
- Мам, я давно хочу тебе сказать одну вещь.
- Говори.
- Ты не обидишься?
- Аня, мне сорок семь лет. Говори.
Помолчала.
- Мам, я думаю, что тебе надо что-то менять. Не знаю что. Но что-то.
- Аня...
- Нет, послушай. Ты вот уже сколько месяцев... Я смотрю и вижу, как ты разговариваешь. Или не разговариваешь. Ты стала меньше смеяться. Ты раньше любила смешное, всякое. Помнишь, мы с тобой смотрели старые комедии советские, и ты хохотала? Когда ты последний раз хохотала?
Валентина попыталась вспомнить.
- Ну, Маша недавно рассказала анекдот...
- Мам. Это не счёт.
Они помолчали.
- Я не знаю, Ань. Я устала. Это не то чтобы плохо, это просто усталость. Накопилась.
- Усталость проходит после отдыха. А если не проходит, то это уже не усталость.
Умная она у неё. Умная и прямая. Это тоже появилось не сразу, это выросло в ней за эти два года самостоятельной жизни. Раньше Аня была мягче, уступчивее. Теперь стала другой. Валентина не могла решить, хорошо это или плохо. Наверное, хорошо. Мягкими жить труднее.
- Ань, как у тебя с деньгами?
- Нормально. Работаю.
- Не слишком много?
- В меру. Мам, не уходи от темы.
- Я не ухожу. Я просто не знаю, что сказать. Ты права, наверное. Но куда мне деваться?
- Ну, есть же варианты.
- Квартира на меня, это я понимаю. Но двадцать четыре года, Аня.
- Я знаю. Я не говорю, что это просто.
- И Маша.
- Маша не маленькая. Ей шестнадцать. И она, между прочим, тоже всё видит. Ты думаешь, ей легко смотреть на это каждый день?
Это был вопрос, на который Валентина не хотела отвечать. Потому что ответ она знала. И ответ был неудобный.
***
Геннадий вернулся от Сашки поздно, как обычно. Валентина слышала, как он разувается в коридоре. Потом шум воды в ванной. Потом он зашёл в спальню и сразу лёг. Не сказал ни слова.
Утром она встала в полшестого, как всегда. Сварила кашу Маше, себе налила кофе. Геннадий ещё спал. На кухонном столе лежала визитка. Небольшая, светлая, с синей полосой сверху. Валентина взяла её машинально.
«Салон "Руки мастера". Расслабляющий и лечебный массаж. Специальные программы. Для постоянных клиентов скидка».
Она положила визитку обратно. Взяла кофе, встала у окна. На улице ещё было темно, только фонари. Один мигал, наверное, уже месяц мигал. Она каждый раз смотрела на него, когда пила утренний кофе.
Массажный салон. Принёс, значит. Взял у Сашки, наверное. Ну и что. Может, спина болит. Он жаловался на спину в прошлом месяце.
Она допила кофе, разбудила Машу, собралась и ушла.
***
Аделаида Петровна в этот день была в относительно хорошем настроении, что означало просто отсутствие криков. Молчаливое недовольство всем и всеми, но без криков. Валентина просидела в накладных до обеда, потом пошла на склад проверять новую партию. Коля, молодой кладовщик, помогал ей считать. Он был добродушный парень, хорошо относился к Валентине, иногда приносил ей печенье к чаю.
- Валентина Сергеевна, вы сегодня какая-то тихая.
- Я всегда тихая, Коль.
- Нет, обычно вы хоть анекдот расскажете. А сегодня молчите.
- Нет анекдотов.
- Случилось что-нибудь?
- Ничего особенного. Жизнь идёт своим чередом.
Коля посмотрел на неё с таким видом, будто хотел ещё что-то спросить, но не решился. Они продолжили считать ящики. Валентина механически называла цифры, ставила галочки в ведомости. В голове было пусто. Даже не пусто. Как в том месте, куда долго не заходили и не открывали окон.
Вечером, уже в автобусе, она достала телефон и нашла в поисковике адрес салона «Руки мастера». Нашёлся быстро. Улица Речная, дом семь. Это была другая часть города, далеко от их района. Рейтинг хороший, отзывы в основном нормальные. «Хороший лечебный массаж», «чисто и приятно», «мастера профессиональные».
Ну вот и пусть сходит. Спина так спина.
Она убрала телефон. Автобус тряхнуло на повороте.
***
Геннадий упомянул о салоне в пятницу вечером, невзначай, как будто между прочим.
- Вальк, я в субботу схожу на массаж. Сашка посоветовал.
- Ладно.
- Спина совсем не даёт покою.
- Ладно, Гена.
- Ты не против?
Она посмотрела на него.
- Я не против. Только деньги откуда?
- Ну, я отложил немного.
- Откуда отложил?
- Вальк, ну у меня же бывают небольшие суммы иногда. Сашка когда помогает, там разное...
- Сашка тебе деньги даёт?
- Не даёт, а иногда вместе что-то делаем по мелочи. Ну, помог ему с ремонтом один день.
Валентина промолчала. Один день помог Сашке с ремонтом. Ей, значит, помочь некогда и здоровье не позволяет. А Сашке можно.
- Иди на массаж, - сказала она.
Он посмотрел на неё с лёгким удивлением. Ждал, наверное, другого.
- Вот и хорошо. Договорились.
В субботу с утра он был на удивление живой. Побрился, что случалось редко. Надел нормальные брюки, не трениках. Вышел из ванной с запахом дезодоранта.
- Ладно, я пошёл. Вернусь к обеду.
- Хорошо.
- Ты что-нибудь приготовишь?
- Маша поможет. Приготовим.
- Ну ладно.
Он ушёл.
Маша вышла из своей комнаты через пятнадцать минут и встала в дверях кухни, наблюдая, как мать режет лук.
- Куда он пошёл такой нарядный?
- На массаж.
Маша помолчала.
- На деньги, которые у него откуда-то есть?
- Да.
Маша взяла яблоко с тарелки.
- Мам, у тебя новые сапоги есть?
- Нет.
- А старые совсем развалились?
- Почти.
- А папа идёт на массаж.
- Маша, не начинай.
- Я не начинаю, я просто...
- Маш, я знаю.
Маша откусила яблоко и пошла обратно к себе. Валентина продолжала резать лук. Глаза щипало, и она не стала разбираться, от лука это или от чего другого.
***
Вот тут надо объяснить про Аню.
Аня, старшая дочь Валентины, пошла учиться на лечебного массажиста. Это было её желание, она с детства интересовалась всем, что связано с телом и здоровьем. Мать не возражала, отец поначалу скривился, сказал что-то про несерьёзную профессию, но потом замолчал, потому что у него не было аргументов, кроме общего недовольства.
Аня училась старательно. После второго курса начала подрабатывать в разных местах. Клиентов искала сама, через знакомых и через объявления. В этом году пристроилась в салон, где была постоянная запись. Зарабатывала скромно, но на жизнь хватало. Снимала комнату с подругой.
Она не говорила отцу, где именно работает. Не потому что скрывала, просто отец в последний год почти не спрашивал о ней ничего. Звонил редко, и то чтобы пожаловаться на здоровье или попросить её «поговорить с мамой», как будто Аня могла что-то изменить, просто поговорив.
Аня работала в том самом салоне «Руки мастера» на Речной. Это выяснилось потом. Но сначала выяснилось другое.
***
Геннадий пришёл в салон в субботу в одиннадцать утра. Сел в маленьком зале ожидания, огляделся. Место было приличное, чистенькое. Девушка на ресепшене спросила его имя, нашла запись. Гена, мысленно, даже немного расслабился. Такое с ним бывало в людных местах, где его никто не знал и не ждал ничего плохого. Он становился как будто другим человеком.
- Вас примет наш мастер через несколько минут, - сказала девушка.
- Хорошо. А давно работаете?
- Второй год.
- Молодые тут все?
- Разные.
Он хмыкнул. Посмотрел на буклет, который лежал на столике рядом. «Программы салона». Перечитал. Снова хмыкнул.
Потом его позвали в кабинет.
Кабинет был небольшой, с кушеткой, полотенцами, стойкой с разными флаконами. Пахло чем-то травяным. Мастер стояла спиной и что-то готовила, раскладывала. Халат, волосы подобраны.
- Добрый день, - сказала она, не оборачиваясь. - Я сейчас.
Голос был знакомый.
Она обернулась.
Геннадий и Аня смотрели друг на друга секунд пять, наверное.
Аня не сразу нашла слова. Голос поначалу не слушался.
- Папа?
Он молчал.
- Папа, ты... как ты здесь?
- Я по записи. Спина.
- Ты записался сюда?
- Ну да. Сашка дал визитку. Я не знал, что ты здесь.
- Я здесь работаю.
- Я вижу.
Они снова помолчали. Потом Геннадий сказал:
- Ну так... сделаешь?
Аня смотрела на него. Потом на свои руки. Потом снова на него.
- Нет.
- Что «нет»?
- Нет, папа. Не сделаю.
- Аня, брось. Мы взрослые люди. Ты мастер, я клиент, чего смущаться.
- Я не смущаюсь. Я просто не буду тебя принимать.
- Ты серьёзно?
- Абсолютно.
Он нахмурился. Вид у него стал такой, как дома, когда Валентина говорила что-то, что ему не нравилось.
- Аня, не устраивай театр. Я заплатил вперёд, между прочим.
- На ресепшене вернут деньги.
- Слушай, ну это глупость полная. Мы же не чужие.
- Вот именно, папа. Не чужие. Поэтому я не буду.
- А, ну понятно. Ты теперь тоже против меня. Как мама.
Аня опустила глаза. Сделала вдох. Подняла снова.
- Папа, я не против тебя. Но ты сюда пришёл явно не лечить спину. Сашка тебе что сказал про этот салон?
- Что хороший массаж.
- И всё?
Геннадий замолчал.
- Он тебе ещё что-то говорил про этот салон?
- Ну, сказал, что девочки симпатичные.
- Девочки, - повторила Аня.
- Аня, это я так сказал. Мастера, специалисты.
- Нет, папа. Ты сказал «девочки». И ты пришёл сюда, побрившись, в нормальных брюках. Я тебя с самого детства знаю. Ты и в собственный день рождения не всегда брился.
В кабинет заглянула девушка с ресепшена.
- Анечка, там следующий клиент...
- Через минуту, Ира, подожди, - сказала Аня.
Ира кивнула и прикрыла дверь. Но не до конца.
Геннадий потемнел лицом.
- Аня, не позорь меня здесь.
- Я тебя не позорю, папа. Ты сам пришёл.
- Я пришёл на массаж. Нормальный. По записи.
- По чьей записи?
- По своей.
- На чьи деньги?
Тишина.
- Папа, мама не купила себе сапоги зимние, потому что денег не хватает. Маша сдаёт на школьные нужды с маминой зарплаты. А ты пришёл в салон. На деньги, которые ты как-то отложил.
- Это мои деньги.
- Правда? Откуда?
- Аня, это уже лишнее.
- Может, и лишнее. Извини. Но принимать тебя я не буду. Иди, Ира вернёт тебе деньги.
Он стоял. Не уходил. Потом, наверное, понял, что стоять бессмысленно, и вышел. Дверь не хлопнул. Это было почти хуже, чем если бы хлопнул.
Аня постояла одна в кабинете минуты три. Потом вышла к следующему клиенту.
***
Девушка на ресепшене слышала часть разговора. Через не закрытую до конца дверь слова долетали неплохо. Она деньги вернула без вопросов, вежливо, только посмотрела на Геннадия с таким видом, который он почувствовал даже не посмотрев на неё.
На выходе из салона столкнулся с женщиной лет пятидесяти, которая шла на запись. Она посторонилась, он прошёл мимо, не извинился.
Сел на лавку у автобусной остановки. Телефон достал, но никуда не позвонил. Просто держал в руке.
Что произошло, он понимал. Понимал также, что Аня вечером позвонит матери. Или поедет. Она из тех, кто поедет. Молчать не будет.
Надо было что-то придумать. Объяснение. Версию. Но думалось плохо.
Автобус подошёл, он сел, поехал к Сашке.
***
Аня позвонила, а не поехала. Позвонила в тот же день, в три часа дня, сразу после последнего клиента перед обеденным перерывом.
Валентина была дома. Чистила картошку.
- Мам, привет. У тебя минута есть?
- Есть, Ань. Говори.
- Мам, папа сегодня пришёл в наш салон.
Валентина поставила картошку на стол.
- Куда?
- В «Руки мастера». Я там работаю, я тебе говорила.
- Говорила, я помню. Он что...
- Он пришёл по записи. Не знал, что я там. Я его не стала принимать.
- Правильно.
- Мам, послушай. Он пришёл не просто так. Сашка ему что-то сказал. Про салон. Про «девочек». Ну ты понимаешь.
Валентина понимала.
- Он побрился, мам. Оделся нормально.
Тишина на линии была долгой.
- Мам?
- Слышу, Ань.
- Ты как?
- Нормально.
- Ты точно нормально?
- Аня, я всё поняла. Спасибо, что сказала.
- Мам, я могу приехать.
- Не сейчас. Я подумаю.
- Хорошо. Но ты позвони мне. Договорились?
- Договорились.
Она положила трубку. Посмотрела на картошку. Потом на окно. Фонарь за окном не мигал. Наверное, починили наконец.
Она дочистила картошку. Поставила вариться. Позвала Машу обедать. Маша пришла с книжкой, читала и жевала одновременно.
- Мам, вкусно.
- Спасибо.
- Ты чего молчишь?
- Думаю.
- О чём?
- О разном.
Маша посмотрела на мать поверх книжки.
- Папа позвонил?
- Нет. Аня.
- А что Аня?
- Рассказала кое-что.
Маша отложила книжку. Характер у неё был такой, что она умела почувствовать, когда надо замолчать и ждать, а когда можно спрашивать. Сейчас она молчала.
- Маш, ты помнишь, когда мы с тобой говорили про то, что взрослые иногда принимают важные решения?
- Помню.
- Я, кажется, скоро тоже буду принимать.
- Связанное с папой?
- Да.
Маша опустила взгляд. Потом подняла.
- Мам, я не буду тебя отговаривать. Что бы ты ни решила.
Валентина посмотрела на неё. На это спокойное шестнадцатилетнее лицо с такими взрослыми глазами.
- Ты уверена?
- Да. Я давно думаю, что тебе не надо терпеть.
- Это не так просто, Маш.
- Я знаю. Но терпеть ещё сложнее. И хуже.
Это было сказано так просто, без надрыва, что Валентина почувствовала что-то тёплое за грудиной. Не острое. Просто тёплое. Давно она такого не чувствовала.
***
Геннадий пришёл вечером. Ключами позвенел нарочито долго, зашёл в кухню, где Валентина мыла посуду.
- Привет.
- Привет.
- Обед был?
- Был. В холодильнике оставила.
- Хорошо.
Он достал кастрюлю, разогрел, сел есть. Ел молча. Валентина вытерла руки и осталась стоять у раковины.
- Аня звонила, - сказала она.
Он продолжал есть.
- Рассказала.
Ложка опустилась на стол. Медленно.
- Что рассказала?
- Что ты приходил в её салон. Что она тебя не приняла. Зачем ты туда шёл, Гена.
- Вальк, я спину...
- Гена. Не надо.
Он замолчал. Потом:
- Ну и что? Ничего же не было.
- Ничего не было, потому что там оказалась твоя дочь. Это же понятно.
- Я не знал, что она там работает.
- Это не меняет, зачем ты туда шёл.
- Вальк, ну не преувеличивай.
- Геннадий, я не преувеличиваю. Ты побрился. Надел нормальные брюки. Ты мне не бреешься и нормальных брюк не надеваешь уже сто лет.
- Я просто привести себя в порядок хотел.
- Для массажа по лечению спины?
Он не нашёлся что сказать.
- Гена, я хочу, чтобы ты понял. Я не ору и не бросаю посуду. Я просто говорю тебе прямо. Я не хочу так жить. Больше.
- Что значит «так»?
- Так, как мы живём последние полтора года. Ты не работаешь. Денег не приносишь. По дому ничего не делаешь. Оскорбляешь меня, когда тебе неудобно. А теперь ещё это.
- Вальк, ты из мухи слона делаешь.
- Возможно. Но этот слон мне надоел.
Он встал. Начал ходить по кухне.
- Так. Значит, ты теперь в разводе меня обвиняешь?
- Я тебя ни в чём не обвиняю. Я говорю о своём решении.
- Каком решении?
- Я подам на развод, Геннадий.
Он остановился.
- Ты серьёзно?
- Да.
- Вальк. Вальк, подожди. Ты это... ты злишься сейчас. Ты остынь, мы поговорим нормально.
- Я не злюсь. Я очень спокойна. Это давно нужно было сделать, я просто не решалась.
- Ты не можешь вот так. Двадцать четыре года, Валентина.
- Двадцать четыре года я знаю. Я каждый из них помню.
- У нас дети.
- Аня взрослая. Маша будет жить со мной.
- Маша моя дочь.
- Она будет жить со мной. Если захочет видеться с тобой, это её право и её решение.
Он смотрел на неё. Потом сел обратно на стул. Будто ноги вдруг ослабли.
- Вальк, ну ты же не серьёзно.
- Серьёзно, Гена.
- Ты куда меня денешь? Мне сорок девять лет. Куда я пойду?
- Ты пойдёшь к маме или к Сашке. Квартира моя, ты это знаешь. Куплена до брака, на меня оформлена.
- Я двадцать четыре года здесь жил!
- Жил. Но не хозяин.
- Вальк...
- Гена, завтра поговорим про вещи. Я не тороплю тебя уходить немедленно, но к концу месяца прошу освободить.
Она вышла из кухни.
***
Ночь была долгой. Геннадий ходил по квартире, потом стоял в коридоре, потом снова ходил. Заглядывал в спальню, она слышала, но не подавала вида. Под утро он лёг на диване в гостиной.
Она не спала. Лежала и смотрела в потолок. В голове было то самое ровное состояние, которое она сначала принимала за апатию, а теперь вдруг поняла, что это другое. Это не апатия. Это тихость после принятого решения. Как когда долго выбираешь дорогу на развилке, ходишь туда-сюда, потом выбираешь и идёшь. И уже не страшно, уже просто дорога.
Маша утром ничего не спросила. Только посмотрела на мать, поняла что-то, кивнула и пошла в школу.
***
Адвокат нашёлся через Люду с работы. Люда была старше Валентины, прошла через собственный развод лет десять назад и знала нужного человека. Женщина, практик, без лишних слов и без лишних денег. Звали её Наталья Борисовна.
Они встретились во вторник вечером, в небольшом офисе на третьем этаже жилого дома. Наталья Борисовна была сухая, быстрая, с очками на носу.
- Рассказывайте.
Валентина рассказала. Коротко, по существу. Двадцать четыре года брака, двое детей, квартира её, муж не работает год и три месяца, фактически на содержании, совместного имущества немного.
- Алименты на младшую будете требовать?
- Да.
- Правильно. Он работать может?
- По состоянию здоровья не официально. Но давление у него контролируется таблетками, я это знаю. Работать он может. Просто не хочет.
- Документы о здоровье его есть?
- У него карточка в поликлинике.
- Ладно. Алименты назначат. Раз есть несовершеннолетний ребёнок, суд встанет на вашу сторону. Особенно если он не работает официально. Процент от нуля, конечно, тоже нуль, но фиксированную сумму можно добиться.
- Мне нужна не огромная сумма. Мне нужно, чтобы он хоть что-то платил.
- Понятно. Квартира ваша точно, тут беспокоиться не о чем. Прописка его не даёт права собственности. Снять с регистрации можно будет через суд, если добровольно не выпишется.
- Он не выпишется добровольно.
- Ну и хорошо, что не торопитесь. Подадим как надо.
Наталья Борисовна писала что-то в блокноте. Потом сняла очки и посмотрела на Валентину.
- Вы в порядке?
- В полном.
- Не шутите?
- Нет. Я решила давно. Просто сделала позже.
- Это часто так бывает. Женщины терпят долго. Потом всё сразу. Хорошо, что у вас квартира своя. Бывает хуже.
- Я понимаю.
- Ладно. Тогда начнём с заявления.
***
Геннадий узнал про адвоката через неделю. От Сашки. Сашка как-то разузнал, где Наталья Борисовна работает, и намекнул Геннадию, что Валентина не просто так говорила. Геннадий позвонил домой среди дня, Валентина была на работе. Маша взяла трубку.
- Маша, мама где?
- На работе, папа.
- Она правда к адвокату ходила?
- Я не знаю.
- Маш, я серьёзно спрашиваю.
- Я тоже серьёзно отвечаю. Не знаю.
Он помолчал.
- Маш, ты понимаешь, что если они разведутся, всё изменится?
- Я понимаю.
- И ты не против?
- Папа, это не мой выбор. Это мамин выбор.
- А твой?
Маша помолчала.
- Я хочу, чтобы маме было лучше.
- А мне, значит, неважно?
- Ты взрослый, папа. Ты справишься.
Он повесил трубку.
Маша потом рассказала Валентине об этом разговоре, слово в слово. Валентина слушала и думала о том, что эта девочка с пучком на голове и книжкой в руках, кажется, умнее их обоих.
***
Потом был период, который Валентина про себя называла «долгое». Геннадий то уходил к матери, то возвращался. Ключи у него были, замок она не меняла, пока он официально был прописан. Это её раздражало, но делать было нечего. Наталья Борисовна сказала: потерпите, сейчас всё по правилам.
Геннадий то молчал, то начинал говорить. Когда говорил, получалось по-разному. Иногда это было почти нормально.
Однажды ночью он постучал в спальню.
- Вальк, не спишь?
- Не сплю.
- Можно?
- Заходи.
Он зашёл, встал у дверного косяка.
- Вальк, я думал.
- Хорошо.
- Ты правда не передумаешь?
- Правда.
- А если я работу найду?
- Гена...
- Нет, серьёзно. Если найду и выйду, ты пересмотришь?
- Нет. Потому что дело не только в работе.
- А в чём?
Она помолчала.
- В том, что я устала быть одна рядом с тобой. Понимаешь? Одна. Двадцать четыре года я была одна в этом браке.
- Это несправедливо.
- Может, и несправедливо. Но это правда.
Он ушёл. Не хлопнул. Опять не хлопнул. И она снова подумала, что это хуже, чем если бы хлопнул. Потому что в хлопке была бы хоть какая-то жизнь. А тихий уход говорил о том, что он уже сам не очень верит в свои же слова.
***
Наталья Борисовна подала заявление в суд в конце ноября. Суд назначили на январь. Геннадий нанял своего адвоката, молодого и не очень опытного, Сашка нашёл кого-то дешёвого. Молодой адвокат попытался оспорить квартиру, но Наталья Борисовна была наготове с документами, которые Валентина собирала ещё с осени.
Договор купли-продажи квартиры, датированный за два года до брака. Свидетельство о собственности на имя Валентины Сергеевны Кравцовой. Банковская выписка за тот период. Всё чисто, всё её.
Адвокат Геннадия потыкался и отступил.
Алименты тоже вышли не нулевые. Суд установил фиксированную сумму, потому что официального дохода у Геннадия не было, но полностью освободить от выплат его не мог. Он вышел из зала заседаний с таким лицом, будто ему объяснили что-то, во что он не верил до последнего.
Аня приехала на второй день суда. Просто пришла, села рядом с матерью, держала её за руку. Когда Геннадий увидел дочь, на секунду что-то промелькнуло в его лице. Что именно, Валентина не разглядела. Потом это прошло.
После заседания Аня вышла с матерью в коридор.
- Мам, всё нормально?
- Да, Ань. Всё как надо.
- Ты устала?
- Немного.
- Пойдём, я тебя покормлю. Знаю тут одно кафе рядом.
- Аня, у тебя деньги есть?
- Мам, - сказала Аня голосом, каким говорят с людьми, которые упорно не принимают помощь. - Есть. Пойдём.
***
В кафе было тихо, будний день. Они взяли суп и чай. Аня смотрела на мать.
- Мам, ты другая стала.
- В каком смысле?
- Ну. Когда я летом приезжала, ты была как... не знаю. Потухшая. А сейчас нет.
- Сейчас тяжело.
- Тяжело, но не потухшая. Есть разница.
Валентина подумала.
- Есть разница, - согласилась она.
- Мам, можно спрошу одну вещь?
- Спрашивай.
- Ты жалеешь о чём-нибудь?
- О чём именно?
- Ну, о решении. Или о том, что так долго.
- О решении, нет. О том, что долго, немного. Но я понимаю, почему долго. Это не так просто, Аня. Это не трусость и не глупость. Это просто... когда двадцать четыре года, то очень долго учишься видеть, что есть на самом деле.
- Да, - сказала Аня.
Они поели. Снаружи падал снег. Первый настоящий снег в этом году, мягкий, ложился на стёкла и таял. Валентина смотрела на него и думала, что надо наконец купить сапоги. Теперь деньги будут немного свободнее. Не много, но немного. Она уже прикинула расходы без Геннадия. Парадокс, но выходило даже чуть лучше, потому что она не тратила на его еду, его телефон, его разные «мелочи», которые накапливались.
- Аня, у тебя всё хорошо?
- Хорошо, мам.
- В салоне?
- Нормально. Работы достаточно.
- Та девушка с ресепшена, она не расспрашивала? После той истории с папой?
- Ира? Нет. Она вообще молчит про это. Я ей сказала спасибо, она кивнула. Культурный человек.
Валентина улыбнулась.
- Культурный человек, - повторила она.
***
Развод оформили в феврале. Геннадий получил на руки все бумаги и уехал к матери в другой район города. Мать его, Нина Павловна, была женщина немолодая, небольшая, с острым характером, и Валентина знала, что там ему будет несладко. Нина Павловна собственного сына не особо баловала. Она ему скажет всё то же, что говорила Валентина, только другими словами.
Из квартиры Геннадий вывез не много. Одежду, свои инструменты, которые давно лежали без дела, ещё какие-то коробки. Маша помогала ему разбирать кладовку, потому что Валентина попросила её. Маша помогла без слова и без особого тепла, но вежливо.
- Маш, спасибо, - сказал Геннадий, когда последняя сумка была у двери.
- Пожалуйста, папа.
- Ты будешь... приходить?
- Посмотрим.
- Позванивать?
- Посмотрим.
Он помолчал.
- Ты на меня злишься?
- Нет, папа. Я не злюсь.
- Тогда почему «посмотрим»?
- Потому что я не знаю. Честно. Посмотрим.
Он надел куртку. Взял сумку. Постоял у двери.
- Мама дома?
- Нет, она на работе.
- Ясно.
Он ушёл. Маша закрыла дверь. Постояла в коридоре секунду. Потом пошла к себе.
Когда Валентина вернулась с работы, в коридоре было странно пусто. Вроде ничего не изменилось снаружи, те же вешалки, тот же коврик, тот же фонарь мигает за окном. Нет, уже не мигает, починили. Просто горит.
Она разулась, повесила куртку.
- Маш!
- Да, мам.
- Ужинать?
- Я приготовила. Иди, садись.
Она прошла в кухню. На столе стояла кастрюля с супом, нарезан хлеб, рядом лежали ложки. Аккуратно, как раньше делала сама Валентина, только немного по-своему, по-машиному.
- Спасибо, Маш.
- Пожалуйста. Мам, папа взял все свои вещи.
- Я поняла.
- Ты в порядке?
- Да.
- Точно?
- Маша, я в порядке. Правда.
Они поели. Маша рассказала что-то про школу, про подругу Соню, которая поссорилась с другой подругой из-за ерунды. Валентина слушала и думала, что это хорошо. Это нормально. Школьные ссоры из-за ерунды, это и есть шестнадцать лет, и пусть это будет главной проблемой.
***
В марте позвонил Геннадий.
Валентина увидела его имя на экране, немного помедлила, но взяла.
- Да, Гена.
- Вальк, привет. Как ты?
- Нормально. Работаю.
- И Маша?
- Маша хорошо.
- Она в школе?
- Да, как обычно.
- Ясно.
Помолчали.
- Вальк, я... хотел сказать. Я устроился.
- Куда?
- В «Строймаркет». Кладовщиком. Там у Сашки знакомый, через него взяли.
- Хорошо, Гена.
- Ну. Платят немного, но всё же.
- Хорошо.
- Я алименты теперь официально буду платить. Как назначили.
- Договорились.
- Вальк... ты всё-таки... не передумала?
- Нет, Гена.
- Ясно.
Снова молчание.
- Ну ладно. Маше привет передай.
- Передам.
- Пока, Вальк.
- Пока, Гена. Удачи тебе.
Она убрала телефон. Посмотрела в окно. Март был пасмурный, но не холодный. По подоконнику ходил голубь, топтался, смотрел одним глазом.
Устроился кладовщиком. Через знакомого Сашки. Всё-таки когда приходит нужда, находится и знакомый, и работа. Это она знала и раньше, просто не говорила вслух.
***
Апрель пришёл тихий. Маша сдала контрольную по математике на четвёрку, расстроилась, потом успокоилась. Аня позвонила и сказала, что думает о повышении квалификации, есть курсы в другом городе. Валентина сказала, что это хорошо, пусть едет.
На работе Аделаида Петровна взяла больничный, и три недели на складе было неожиданно тихо. Коля принёс печенье. Новенькая Катя оказалась разговорчивой, и они как-то за чаем просидели полчаса, болтая просто ни о чём. О том о сём. О весне, о ценах в магазине, о том, хорошо ли красить волосы самой или лучше в парикмахерскую.
Валентина шла домой пешком. Не потому что нужно, а потому что захотелось. Апрельский воздух был сырой, но тёплый. Она прошла через парк, где ещё не выставили скамейки, только голые деревья с первыми почками. Купила у бабки семечки и шла, грызла, смотрела на деревья.
Пустяки. Самые настоящие пустяки.
Дома Маша сидела с учебником, а рядом лежал кот, которого они подобрали три недели назад. Маша давно просила кота, а Геннадий был против. Теперь кот лежал на диване и делал это с таким видом, будто был тут всегда.
- Мам, как ты?
- Хорошо, Маш. Семечек хочешь?
- Давай.
Они сели на диван, кот недовольно подвинулся. Маша грызла семечки и листала учебник, Валентина смотрела в окно.
- Мам, а как его назовём всё-таки?
- Ты не придумала ещё?
- Думаю. Может, Фёдор?
- Серьёзное имя для такого облезлого.
- Он не облезлый, он пушистый.
- Ну пусть Фёдор.
Кот посмотрел на них обеих с полным безразличием и закрыл глаза.
***
В мае Геннадий приехал, не предупредив. Позвонил в дверь в субботу в двенадцать. Маша открыла, увидела отца, впустила.
- Папа.
- Привет, Маш. Мама дома?
- В кухне.
Валентина слышала, как он заходит. Стояла у плиты, делала вид, что занята. Он вошёл.
- Вальк.
- Гена. Что случилось?
- Ничего не случилось. Я просто... приехал.
Она посмотрела на него. Он был, пожалуй, похудевший. Немного. У матери, наверное, тоже кормили не как дома.
- Как ты?
- Работаю.
- Слышала. Хорошо.
- Вальк...
- Гена, если ты хотел поговорить про развод...
- Нет. Уже не про развод. Это решено.
- Тогда зачем?
Он помолчал. Стоял в дверях кухни, как когда-то стоял ночью у спальни. Та же поза.
- Хотел сказать, что понимаю. Что ты была права. Ну, в целом.
- В целом, - повторила Валентина.
- Ну, не полностью. Ты перегнула в некоторых вещах. Но в основном.
Она чуть не засмеялась. Не от злости, от того, что это было очень по-геннадиевски. Понять, что ты виноват, и сразу уточнить, что не полностью.
- Ладно, Гена.
- Что «ладно»?
- Принято. Спасибо, что сказал.
- И всё?
- И всё.
- Ты не хочешь... я не знаю... поговорить нормально?
- Гена, мы с тобой нормально поговорили уже много раз. Из того, что нужно было сказать, я сказала. Ты тоже.
- А дальше что?
- Дальше мы платим алименты, общаемся с Машей в разумных пределах и живём каждый своей жизнью.
- Это очень холодно.
- Это очень честно.
Он опять помолчал. Маша прошла через кухню, взяла стакан воды, вышла, не вмешиваясь.
- Маш, ты хоть отцу рада?
- Рада, папа.
- Не похоже.
- Папа, я тебе рада. Но я не буду делать вид, что ничего не было.
- Что именно было? Что я не работал? Все не работают иногда.
- Папа, - сказала Маша. - Не надо. Пожалуйста.
И вышла.
Геннадий повернулся к Валентине.
- Она тоже меня осуждает.
- Она тебя любит. Это другое.
- Странная любовь.
- Зато настоящая.
Он постоял ещё немного. Потом сказал:
- Ладно. Я пойду.
- Хорошо.
- Если Маша захочет, пусть позвонит. Я всегда.
- Скажу ей.
Он надел куртку в коридоре. Долго возился с замком. Потом открыл дверь и обернулся.
- Вальк. Ты хорошо выглядишь. Лучше, чем зимой.
- Спасибо.
- Это хорошо, что лучше.
- Да, Гена. Это хорошо.
Дверь закрылась.
***
Валентина постояла у раковины. Потом вернулась к плите. Суп ещё не сварился.
Маша появилась в дверях через пару минут.
- Мам, он уехал?
- Да.
- Ты как?
- Хорошо.
- Правда?
- Маш, правда. Всё нормально.
Маша зашла, взяла кота, который крутился у холодильника. Кот недовольно мяукнул, но остался лежать на руках.
- Мам, он сказал что-то важное?
- Сказал, что понимает. По-своему.
- Ну и хорошо.
- Ну и хорошо, - согласилась Валентина.
Она размешала суп ложкой. Посмотрела на Машу с котом. На апрельское, нет уже майское, солнце в окне. На чистую плиту, которую никто не пачкал просто так, потому что мог.
Потом позвонил телефон. Аня.
- Мам, привет! Я записалась на курсы. В июне еду.
- Вот и молодец, Ань.
- Ты не будешь скучать?
- Буду, конечно. Но это другое.
- Что другое?
- Это приятная скука. Когда знаешь, что человек едет и делает своё дело.
- Мам, ты у меня умная.
- Ну уж. Сообразительная, бывает.
Аня засмеялась.
- Мам, как Маша?
- С котом сидит. Кот у нас теперь Фёдор.
- Что? Серьёзно?
- Серьёзно. Приедешь, познакомишься.
- Приеду. Скоро.
- Жду.
Они попрощались. Валентина убрала телефон. Суп почти сварился, уже пахло лавровым листом.
Маша поставила Фёдора на пол и спросила:
- Мам, а ты довольна?
- Чем?
- Ну, жизнью. Сейчас.
Валентина подумала. Не быстро. По-настоящему подумала.
- Не знаю, Маш. Довольна, наверное, не то слово. Я скажу по-другому. Мне сейчас не стыдно за каждый прожитый день. Это другое ощущение. Лучше.
- Ты раньше было стыдно?
- Не стыдно. Просто... пусто. Как будто дни идут, а ты за ними не успеваешь и непонятно, куда вообще они идут.
- А сейчас?
- Сейчас я знаю, куда.
Маша кивнула. Серьёзно, без лишних слов.
- Хорошо, мам.
- Да, Маш. Хорошо.
***
В июне Аня уехала на курсы. Маша сдавала экзамены. Геннадий платил алименты точно, день в день, что было, честно говоря, неожиданно. Может, Нина Павловна велела. Та ещё была женщина, Нина Павловна.
Аделаида Петровна вышла с больничного и снова нашла расхождение в накладных. Но Валентина на этот раз возразила. Спокойно, с документами на руках, без дрожи в голосе.
- Валентина Сергеевна, у вас тут единица не сходится.
- Сходится, Аделаида Петровна. Вот акт приёмки, вот моя ведомость, вот подпись водителя. Всё совпадает.
- Я вижу иначе.
- Тогда давайте пересчитаем вместе.
Они пересчитали вместе. Сошлось. Аделаида Петровна ничего не сказала и ушла. Коля потом шёпотом сказал Валентине:
- Валентина Сергеевна, вы сегодня молодец.
- Просто цифры.
- Нет, не просто. Вы раньше никогда не возражали.
- Бывает, люди меняются.
- Бывает, - согласился Коля.
***
В июле Аня вернулась с курсов. Привезла сертификат и новую технику, которую теперь могла применять. Была довольная, уставшая, рассказывала про всё сразу. Они с Машей слушали её три часа за ужином. Фёдор спал на подоконнике и изредка приоткрывал один глаз.
- Мам, ты хорошо выглядишь, - сказала Аня, когда Маша ушла спать.
- Ты уже второй раз мне это говоришь за этот год.
- Потому что это правда. В прошлый раз тоже была правда, но сейчас особенно.
- Я купила сапоги.
- Какие?
- Нормальные. Тёплые. С мехом внутри. Осенние ещё куплю.
- Хорошо.
- Вот так бывает, Ань. Вроде мелочь, сапоги. А нет.
Аня посмотрела на мать.
- Не мелочь.
- Нет, не мелочь. Сапоги это когда ты сама про себя помнишь. А не только про других.
Аня налила себе ещё чаю.
- Мам, ты вообще как? Не скучно одной?
- Маша здесь.
- Ну я имею в виду... ну, вообще.
- Аня, я понимаю, о чём ты. Скажу прямо. Есть немного. Но не то что скучно от одиночества. Просто тихо. И тишина эта другая. Она не давит.
- Это хорошо.
- Да. Это неплохо.
- Мам, а ты... не думаешь ни о чём таком? Ну, найти кого-нибудь, может?
- Аня, мне сорок семь лет.
- Ну и что?
- Ничего. Пока не думаю. Может, когда-нибудь. Пока я просто отдыхаю от... сама не знаю от чего. От напряжения.
- Это нормально.
- Надеюсь.
Они сидели в тишине. Хорошей тишине. Фёдор перешёл с подоконника на стул и свернулся там.
- Мам, я рада, что ты это сделала.
- Развелась?
- Ну, в целом. Что решилась.
- Я тоже рада, Ань. Только жалею немного о годах.
- Каких?
- Об этих последних. О том, что так долго тянула. Но, с другой стороны...
- Что?
- Может, мне нужно было именно столько, чтобы знать наверняка. Что я попробовала всё. Что выхода не было. Что это не моя злость или усталость одного плохого дня. А именно так.
- Именно так, - тихо повторила Аня.
- Вот именно.
***
Осенью, в октябре, Геннадий позвонил снова. Голос у него был другой. Не просительный и не злой. Просто усталый.
- Вальк. Можно спрошу одну вещь?
- Спрашивай.
- Ты когда-нибудь жалела, что вышла за меня?
Она не торопилась с ответом.
- Нет, Гена. В начале я не жалела. И Аня, и Маша, это всё было в жизни. Я жалею о том, как всё повернулось потом. Но не о том, что было в начале.
- Ясно.
- А ты?
- Что я?
- Ты жалеешь?
Пауза была долгая.
- Жалею, что не понял вовремя. Это правда.
- Я тебя слышу, Гена.
- Ладно. Ну, ладно. Маше привет.
- Передам.
***
Маша уже была в коридоре, надевала куртку, собиралась на занятия в секцию.
- Это папа?
- Да.
- Что говорит?
- Привет тебе.
- Ладно.
- Маш.
- Да?
- Позвони ему когда-нибудь. Сама. Не потому что надо, а когда захочешь.
Маша застегнула молнию.
- Посмотрим, мам.
- Я не настаиваю.
- Я знаю. Ты никогда не настаиваешь.
- Это плохо?
- Нет. Это хорошо, - она взяла рюкзак. - Ты приготовишь ужин к восьми?
- Приготовлю.
- Тогда я побежала.
Дверь захлопнулась, и по коридору пролетел сквозняк. Валентина постояла секунду, потом пошла в кухню. Включила плиту. Достала из холодильника то, что нужно. Картошка, морковь, луковица. Нехитрое дело.
Фёдор немедленно появился из ниоткуда и стал ходить вокруг ног.
- Уйди, упаду.
Он не ушёл. Конечно.
Она отрезала ему кусочек от морковки, он понюхал и отошёл с выражением оскорблённого достоинства.
В окно светило осеннее солнце. Жёлтый лист прилип к стеклу, держался. Снаружи гудел город. Фонарь уже не мигал, давно не мигал.
Валентина поставила кастрюлю и стала резать лук. Глаза не щипало.
***
В ноябре Аня заехала на пироги. Принесла крем для рук, который видела в одном месте и подумала, что матери понравится. Они пили чай, Маша рассказывала что-то смешное про физрука. Смеялись все три.
Потом Аня уезжала, уже в куртке, в дверях, повернулась.
- Мам.
- Да?
- Всё-таки как ты?
- Аня, - сказала Валентина. - Ты меня уже раз двадцать это спросила за год.
- И всё равно спрошу.
- Всё нормально.
- По правде?
- По правде, Ань. Вот так. По правде.
Аня смотрела на неё секунду. Потом кивнула.
- Ладно. Верю.
- И правильно.
- Пока, мам.
- Пока, Ань. Езжай осторожно.
- Всегда.
Дверь закрылась. Маша вышла из своей комнаты.
- Уехала?
- Уехала.
- Жалко.
- Приедет. Скоро.
- Мам, чай будешь?
- Налей, Маш.
Маша пошла на кухню, Валентина слышала, как она шумит там, гремит чашками. Фёдор пробежал мимо и скрылся за углом. Из кухни пахло остывшими пирогами.
- Мам, а мы к Новому году ёлку поставим?
- Поставим.
- Живую?
- Можно живую.
- Хорошо, - сказала Маша из кухни. - Я давно хотела живую. Папа не давал, говорил, иголки везде.
- Поставим живую.
- Договорились.
Зазвенела ложка. Запах чая поплыл по коридору. Валентина прошла на кухню, села на своё место. Майские солнечные окна сменились ноябрьскими серыми, но кухня была тёплой. Лампа светила.
- Мам, - сказала Маша, ставя чашку. - Ты вот уже год почти. Не жалеешь?
Валентина взяла чашку, согрела руки.
- Нет, Маш.
- Совсем нет?
- Почти совсем.
- А чего «почти»?
- Есть о чём. Но не о том, о чём думаешь.
- А о чём?
- О времени. Его всегда жалко. Которое ушло.
- Это понятно.
- Зато вперёд оно ещё есть.
- Есть, - согласилась Маша.
- Вот именно.
Фёдор запрыгнул на стул рядом. Сел, уставился на Валентину своими оранжевыми глазами.
- Смотришь, - сказала она ему.
Он моргнул.
- Ладно, налью молока.
***
Это было в ноябре, и дальше был декабрь, и они поставили живую ёлку, и от неё правда были иголки, и Маша смеялась и собирала их пылесосом, и Аня приехала на три дня на праздники, и они сидели все трое, и Фёдор лежал под ёлкой и смотрел снизу на гирлянду с таким видом, будто всё понимал.
Это было хорошее время.
Не идеальное. Просто хорошее. Такое, которое можно взять в руки и не бояться, что рассыплется.
***
В один из январских вечеров позвонила Нина Павловна. Мать Геннадия. Это было неожиданно. Они с Валентиной никогда особо не дружили, но и не воевали. Просто были разные.
- Валентина. Это Нина.
- Слышу, Нина Павловна. Добрый вечер.
- Добрый. Я не по делу, так просто. Хотела... ну, сказать. Ты правильно сделала. Не сомневайся.
- Спасибо.
- Он у меня тут... ну, живёт. Работает, платит. Но всё равно не тот. Видно, что сам понимает.
- Я слышу вас, Нина Павловна.
- Ты на меня не в обиде? Что я его к тебе отправила в своё время? Ну, когда женились.
- Нина Павловна, он сам шёл.
- Ну, шёл. Но я его подтолкнула. Думала, ты сильная, выдержишь.
- Выдержала.
- Выдержала. Да. Ладно. Ты девочек береги.
- Берегу.
- И сама.
- И сама, Нина Павловна. Спасибо.
Они попрощались. Валентина сидела с трубкой в руке ещё минуту, потом положила.
Нина Павловна. Тоже, выходит, думала о чём-то. По-своему, неловко, через двадцать пять лет, но думала.
***
Весной Маша сказала, что хочет поступить туда же, куда Аня. Не на массаж. На смежное что-то, связанное с медициной. Детская реабилитация, она объяснила в чём разница, долго объясняла, с примерами.
- Мам, ты не против?
- Я за. Только сначала школу закончи нормально.
- Я закончу.
- Вот тогда и поступишь.
- Мам, ты вообще всегда «за», или иногда говоришь «нет»?
- Говорю, когда есть смысл говорить. А сейчас смысла нет.
- Понятно, - сказала Маша и улыбнулась.
Эта улыбка была такая, что Валентина на секунду увидела в ней снова маленькую Машу, лет пяти, в пижаме с зайцами. Потом это прошло, и перед ней снова была шестнадцатилетняя девочка с пучком на голове.
Время идёт. Это понятно. Это хорошо.
***
В апреле Аня приехала с какой-то новостью. Сразу видно было, что с новостью, вошла с таким лицом.
- Мам, я скажу кое-что.
- Говори.
- Ты не будешь ругаться?
- Аня, мне сорок восемь лет. Говори.
- Я перехожу в другое место. В клинику. Нормальную, с лицензией, с хорошей ставкой. Там очень серьёзный лечебный профиль.
- Это хорошо.
- Но она в другом конце города.
- Ну и что.
- Ну, ездить далеко.
- Аня, ты об этом переживаешь?
- Ну, немного.
- Если дело стоящее, езди.
Аня посмотрела на неё.
- Мам, ты знаешь, что ты стала другая?
- Ты мне уже раз триста это говоришь.
- Потому что это правда. Ты раньше всегда сначала говорила «а что если», «а вдруг», «подожди, не торопись».
- Бывает.
- А сейчас нет.
- Ну, значит, выучилась.
Аня засмеялась.
- Выучилась. Хорошо.
- Иди в клинику. Езди. Всё будет хорошо.
- Ты уверена?
- Уверена. Иди.
***
В мае был год с момента, как Геннадий вывез вещи. Валентина даже не сразу вспомнила об этом. Вспомнила вечером, когда уже легла. Год. Год прошёл.
Она полежала, подумала. Не с горечью, не с радостью особой. Просто констатировала. Год прошёл, и за этот год она купила сапоги, и кота, и поставила живую ёлку, и возразила Аделаиде Петровне, и Маша решила куда поступать, и Аня нашла нормальное место.
И она стала чуть другой. Не стала вдруг счастливой из книжки. Просто другой. Тихее внутри. Устаёт так же, работа та же, деньги те же. Но вечером она не ждёт с тяжестью, кто придёт и что скажет. Вечером она просто приходит домой.
Это немало.
Это, пожалуй, много.
***
Маша вбежала утром, было воскресенье, они обе поздно встали.
- Мам, ты слышишь птиц?
- Слышу.
- Первые. Я открыла форточку.
- Закрой, холодно ещё.
- Немного посижу так. Послушаю.
Из кухни тянуло свежим воздухом. Птицы щебетали, действительно. Настырно, весело, будто им было очень важно, чтобы все вокруг это услышали.
Маша стояла у открытой форточки и слушала.
- Мам, а ты знаешь, что мне снилось?
- Что?
- Что мы куда-то едем. Поездом. И за окном всё красивое такое.
- Куда едем?
- Не знаю. Просто едем. И хорошо.
Валентина посмотрела на дочь у окна.
- Хороший сон.
- Да. Давай как-нибудь поедем? Куда-нибудь летом. Просто так. Не в гости, не по делам.
- Давай.
- Правда?
- Правда, Маш.
- Куда?
- Не знаю. Куда-нибудь, где ты ещё не была.
- Здорово.
Маша закрыла форточку. Птицы стали чуть тише. Она обернулась.
- Мам.
- Да.
- Ты довольна?
- Маш, ты у меня уже третий раз за год спрашиваешь.
- И буду спрашивать. Пока не отвечу сама себе.
Валентина посмотрела на неё.
- Ладно. Да.
- Просто «да»?
- Просто «да».
Маша кивнула.
- Хорошо, мам.
И пошла ставить чайник.