Утро началось, как обычно, с чужого голоса на кухне.
Галина стояла у плиты и жарила лук. Запах шёл плотный, почти жирный, он пропитывал занавески, оседал на полотенцах, добирался до прихожей. Вера вошла босиком и сразу почувствовала под ногами холод линолеума, который не прогревался с ноября и, кажется, уже не собирался. Из зала доносился телевизор. Антон включал его каждое утро в шесть, смотрел пять минут и уходил, а телевизор оставался орать на весь коридор.
Галина не обернулась.
Вера взяла свою кружку, ту самую с отколотым краем, которую всё собиралась выбросить и никак не выбрасывала, налила кофе и встала у холодильника. Места на кухне было немного. Три метра от плиты до окна, два стула, стол, который вечно стоял не по центру. Галина занимала пространство естественно, как занимают его люди, которые давно не сомневаются в своём праве стоять именно здесь.
«Антон ушёл?» — спросила Галина, не оборачиваясь.
«Да,» — сказала Вера.
«Рано сегодня.»
«Да.»
Галина переложила лук. Масло зашипело громче. Она достала из нижнего ящика крышку, которая Вере никогда не давалась, и накрыла сковороду одним привычным движением.
Вера держала кружку двумя руками. Кофе был ещё горячий, и это было единственное тепло, которое сейчас имелось в распоряжении.
***
Полгода назад Галина приехала с двумя сумками и сказала, что «на время». Антон согласился раньше, чем Вера успела что-то сказать. Впрочем, она и не собиралась. Она вообще редко говорила первой в разговорах, которые касались его сестры.
Галина устроилась в маленькой комнате, которую они использовали как кабинет. Поставила свои банки с кремом на полку, повесила халат на дверь, переложила Верины папки с документами на нижнюю полку, а свои вещи разложила по верхним. Вера нашла папки через три дня, когда искала квитанцию, и переложила обратно, не сказав ничего. Галина переложила снова. Больше Вера не трогала.
Но бумаги она помнила. Все до одной.
Три года назад, когда они брали эту квартиру, Антон был в командировке и вернуться не успевал. Нотариус ждать не мог. Вера подписала всё сама, одна, в узком кабинете, где пахло старыми папками и нагретым пластиком принтера. Тяжёлая синяя папка лежала на столе, пока специалист печатала выписку из реестра. Вера тогда не думала о том, что это значит. Просто подписала. Просто взяла бумаги. Просто убрала в шкаф и забыла, потому что квартира была квартира, а не документ.
Она вспомнила об этом только сейчас, стоя у холодильника с кружкой.
***
К обеду Антон прислал сообщение: «Задержусь до восьми». Вера читала его в коридоре, стоя в куртке, которую так и не сняла, вернувшись с продуктами. В пакете были яблоки, хлеб, кефир и что-то ещё, что она выбрала механически, смотря мимо полок.
Галина вышла из комнаты, когда услышала дверь.
«Антон написал?»
«Да, задерживается.»
«Ясно.» Она оглядела пакет. «Ты взяла не тот хлеб. Он серый не ест.»
«Я знаю,» — сказала Вера. — «Это мой.»
Галина чуть повела бровью, как будто это было слишком мелко, чтобы обсуждать, и ушла обратно к себе. Вера разобрала пакет. Поставила яблоки в вазу. Вымыла руки.
За стеной включился телевизор. Галина смотрела какое-то дневное шоу, звук шёл негромко, но словно нарочно так, чтобы его было слышно везде.
***
Разговор случился ближе к вечеру.
Вера сидела на кухне с телефоном, смотрела в экран и не читала. За окном темнело рано, фонарь во дворе мигал с самого октября и никак не чинился. В кухне горела только лампа над столом, узкий жёлтый круг, который не добирался до углов.
Галина вошла и села напротив.
Это само по себе было сигналом. Она никогда не садилась напротив просто так.
«Вера, я хочу поговорить.»
«Слушаю.»
Галина поправила волосы. Это был её жест перед важным, Вера уже знала. Два пальца вдоль виска, потом ладонь по затылку.
«Мне неудобна эта ситуация. Мы живём как чужие. Я понимаю, что ты мне не сестра, но и я тебе не посторонняя. Я сестра Антона. Это его дом.»
Вера ничего не ответила.
Галина продолжила, и голос у неё стал ровнее, как у человека, который долго готовил именно этот разговор.
«Я живу здесь. Я имею на это право. И мне не нравится ходить по собственному дому как будто я в гостях. Это ненормально. Антон согласен со мной, мы говорили.»
Свет над столом был резкий. Вера смотрела на скатерть. Где-то под столом тихо гудел холодильник.
«Я не прошу тебя меня любить,» — сказала Галина, и в голосе появилось что-то, что она, наверное, считала мягкостью. — «Я прошу уважать. Мы обе здесь живём. Значит, надо договариваться.»
Вера подняла взгляд.
«Мы обе?»
«Да,» — сказала Галина. — «Я тоже живу здесь.»
Вера долго молчала. Не потому что не знала, что сказать. А потому что знала точно.
Она встала, вышла из кухни, прошла по коридору к шкафу. Достала папку. Ту самую, синюю, тяжёлую. Нашла нужный лист. Он лежал сверху, потому что она перекладывала его последней, когда искала квитанцию три месяца назад.
Вернулась на кухню. Положила бумагу на стол перед Галиной. Молча. Отошла к окну.
***
Выписка из Единого государственного реестра недвижимости лежала между ними белым прямоугольником под жёлтым светом лампы.
Галина смотрела на неё. Долго. Потом взяла. Читала медленно, и только по тому, как двигался её взгляд, было понятно, она дочитала до строки с именем собственника.
За окном мигнул и погас фонарь.
В холодильнике что-то щёлкнуло и затихло.
Галина положила бумагу обратно на стол и не сказала ничего. Просто сидела. Руки у неё лежали на коленях, и впервые за полгода она не знала, куда их деть.
Вера стояла у окна и смотрела во двор. Там было темно и тихо, и ни один фонарь больше не мигал.
Она ничего не объясняла. Объяснять было нечего.
Бумага сказала сама.