Осень переходит в зиму. Отношения Ивана Степановича и Насти становятся теплее, но он не решается сделать предложение — его сдерживает неуверенность в себе и молчаливое неодобрение Германа Карловича. В канун Рождества в Заозёрске случается эпидемия дифтерита, и доктор работает сутками, не щадя себя. На одной из вылазок он заражается сам, но скрывает это до последнего. Настя, узнав от Марфы Тихоновны, приходит в усадьбу и ухаживает за ним. В бреду он называет её по имени, и она остаётся на всю ночь, положив его голову себе на колени. К утру кризис проходит, и Герман Карлович, пришедший проведать дочь, молча благословляет их.
Октябрь кончился, и ноябрь пришёл с первыми заморозками, с низким серым небом и с тем особым, колючим ветром, который гулял по улицам Заозёрска, забираясь под воротники и заставляя прохожих прятать носы в шарфы. Река покрылась тонким льдом, и бабы, ходившие за водой к проруби, кутались в тёплые платки и ругали погоду, но не зло, а скорее по привычке — потому что зима всегда была в этих местах долгой и суровой, и к ней давно приноровились как к неизбежному.
Иван Степанович всё эти недели жил точно в полусне — не тяжёлом, а каком-то светлом, приподнятом. Он каждое утро просыпался с мыслью о Насте, каждый вечер находил причину зайти в аптеку — то за порошком для больного, то за рецептом, то вовсе ни за чем, просто спросить, как дела. И Герман Карлович, который вначале косился на эти частые визиты, теперь лишь вздыхал и отворачивался к шкафу, не мешая. Может быть, он видел то же, что видели все вокруг: что доктор сохнет по его дочери, и что Настя не остаётся равнодушной.
Они много гуляли. По вечерам — по набережной, где ветер срывал с деревьев последние листья и кружил их в бешеном вальсе. По воскресеньям — за город, к старой мельнице, где стояла полуразвалившаяся плотина и вода шумела даже подо льдом, напоминая о том, что жизнь не замирает, а только прячется до весны. Иногда к ним присоединялся отец Павел, иногда Марфа Тихоновна (которая, впрочем, всегда находила предлог отстать, оставив их вдвоём), но чаще они были только вдвоём — и это одиночество вдвоём было самым дорогим, потому что в нём не нужно было играть, притворяться, скрывать свои мысли.
Однажды, в первых числах декабря, когда выпал первый снег, они стояли на мосту через реку и смотрели, как белые хлопья падают в чёрную, ещё не замёрзшую воду и тают, не успев коснуться.
— Вы знаете, — сказал Иван Степанович, — я в детстве любил первый снег. Не потому, что скоро кататься на санках, а потому, что он делает мир чистым. Все эти грязные дороги, серые заборы, чёрные крыши — всё становится белым и красивым. Обман, конечно, но красивый обман.
— А вы не любите обман? — спросила Настя. — Даже красивый?
— Не люблю, когда обман, — ответил он. — Красивая правда — другое дело. Но её мало.
Она повернулась к нему, отряхнула снег с ресниц и сказала серьёзно, без тени кокетства:
— А вы считаете, что правда некрасивая?
— Чаще всего — да, — сказал он. — Болезнь, бедность, смерть, одиночество. Это правда. А красивое — это как раз обман.
— Нет, — покачала головой она. — Вы не правы. Красивое — это когда вопреки. Когда среди болезни, бедности и смерти остаётся человек, который смотрит на первый снег и улыбается. Это и есть красота. Не обман, а сила.
Он посмотрел на неё, на снег в её волосах, на её улыбку — грустную, но упрямую, — и подумал, что таких людей, как она, он не встречал нигде. Ни в Петербурге, ни в губернии, ни в своих скитаниях. Она не говорила громких слов, не проповедовала, не учила — она просто жила, и в этой жизни, такой простой, такой безыскусной, было больше правды, чем во всех его книжных премудростях.
Он хотел тогда сказать ей что-то важное, может быть, те самые слова, которые вертелись на языке уже не первый месяц, но в этот момент на дороге показался экипаж — и Герман Карлович, сидевший в нём, окликнул дочь, веля возвращаться домой, потому что в аптеку привезли срочный заказ, и нужно было его принять и разобрать.
Настя улыбнулась Ивану Степановичу:
— Всему своё время, — шепнула она и побежала к отцу.
Он смотрел ей вслед, и снег падал ему на плечи, таял на лице, и было холодно, но внутри горело тепло — то самое, которое не давало покоя и с каждым днём становилось только сильнее.
А потом пришла беда.
Сначала баба с Нижней улицы привела ребёнка — мальчика пяти лет, который кашлял лающим кашлем и задыхался. Иван Степанович поставил диагноз сразу: дифтерит. Круп. Узкое горло, плёнки на миндалинах, свистящее дыхание. Он ввёл сыворотку — это было единственное, что он мог сделать, — и оставил мальчика в больнице под наблюдением. Наутро стало хуже. Через день — ещё один больной. Потом ещё. За неделю — четырнадцать детей. Четырнадцать! В маленьком Заозёрске, где детишек на весь город было, может быть, сотня.
Иван Степанович работал как заведённый. Спал урывками — по два-три часа на жёстком диване в своём кабинете, не раздеваясь. Ел на ходу, что приносила Марфа Тихоновна, и часто остывшее так и оставалось нетронутым. Ефим Михеич, впервые забыв о своей вечной брюзглости, помогал, как мог, — ставил банки, растирал, успокаивал матерей, которые с воем сидели в коридоре. Отец Павел приходил каждый день — не с проповедями, а просто молчать рядом с теми, кто боялся за своих детей.
Настя приносила лекарства — противодифтерийную сыворотку, которая была на исходе, и Иван Степанович сам писал в губернию запросы о новой партии, сам ездил на станцию встречать посылку, сам нёс её в холодных руках в больницу, молясь (он, который не молился годами) о том, чтобы не опоздать.
Троих детей он потерял. Не мог спасти — поздно привезли, слишком сильное отравление, сердце не выдержало. Матери выли, и он стоял в стороне, сжав кулаки, и чувствовал, как ненависть к собственной беспомощности душит его, как удавка. Он спас одиннадцать. Одиннадцать — это много. Но трое — это тоже много. И он помнил их лица, имена, глаза. И не мог забыть, и не хотел.
На десятый день эпидемии, когда он осматривал очередного ребёнка на дому — в бедной лачуге на окраине, где кроме больного были ещё трое здоровых, ходивших по грязному полу босиком, — он почувствовал лёгкую боль в горле. Проглотил слюну — резануло. Пощупал шею — подчелюстные лимфоузлы увеличились. Он знал, что это значит. Он знал это слишком хорошо.
Но он не сказал никому. Дополнил осмотр, выписал лекарство, вернулся в больницу, сделал себе укол сыворотки (взрослым тоже можно, хотя помогает хуже) и продолжил работать. Голос его стал сиплым, но он старался говорить твёрдо, не показывая слабости. Температура поднялась к вечеру — тридцать семь и пять. Ночью — тридцать восемь и три. Он лежал на своём диване, укрывшись шинелью, и дрожал в ознобе, и думал: «Только не сейчас. Не сейчас, когда столько больных. Господи, дай мне неделю. Всего неделю».
Наутро Марфа Тихоновна, пришедшая принести ему завтрак, увидела его лицо — серое, с запавшими глазами и сухими, потрескавшимися губами — и всё поняла.
— Батюшка, — сказала она глухо, ставя поднос на стол, — вы больны.
— Пустяки, — ответил он, стараясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Простуда. Я сейчас приму аспирин и пойду в палаты.
— Никуда вы не пойдёте, — твёрдо сказала Марфа Тихоновна. — Я сейчас же позову Настю. Она за вами присмотрит, пока я в управе добьюсь другого доктора из губернии.
— Не надо, — попытался возразить он, но она уже вышла, и он остался один, чувствуя, как жар поднимается к голове, как комната начинает плыть, и голоса за стеной доносятся будто из-под воды.
Он не помнил, как пришла Настя. Очнулся от того, что на лбу у него лежала холодная, влажная тряпка, и чьи-то пальцы — тонкие, быстрые — щупали пульс. Он открыл глаза. Она сидела на краю дивана, бледная, с поджатыми губами, но держалась ровно, без паники.
— Только не спорьте, — сказала она, увидев, что он хочет заговорить. — Лежите. Я уже дала вам сыворотку и жаропонижающее. Ефим Михеич вместо вас в палатах. Один ребёнок сегодня выписан, двое на поправке. Всё под контролем.
— Спасибо, — прошептал он, и горло отозвалось болью.
— Молчите, — приказала она. — Горло берегите. Я буду здесь, пока вам не станет лучше. Марфа Тихоновна уехала в губернию за доктором. Приедет через день. До тех пор я с вами.
Он хотел возразить — что нельзя, что у неё отец, что аптека, что скандал в городе, если узнают, что незамужняя девушка сидит у больного мужчины ночи напролёт. Но сил не было, и он закрыл глаза, и провалился в липкий, горячечный сон.
Ему снились странные вещи. Будто он идёт по белому полю, а вокруг — ни души, только снег и небо, и нет ни конца, ни края этому полю. Потом появляется река — замёрзшая, с прорубями, и из прорубей выглядывают детские лица — те, кого он не спас. Они смотрят на него не с упрёком, а с недоумением: почему ты ушёл? почему не остался? почему мы одни? Он пытается им объяснить, но голос пропадает, и он только открывает рот и не может издать ни звука. А потом появляется Настя — не в аптеке, не на мосту, а здесь, среди этого белого поля, и берёт его за руку, и ведёт, и говорит: «Не бойся. Я рядом. Всё будет хорошо».
Он просыпался, и она была рядом — на диване, на стуле, у изголовья, всегда с тряпкой и водой, всегда с терпением. Она вливала ему в рот чай с мёдом, протирала лицо влажной губкой, меняла бельё, которое вымокало от пота. И когда он бредил — а бредил он часто, особенно ночами, — она не пугалась, не звала никого, а просто сидела тихо, иногда повторяя его бессвязные слова, иногда отвечая на них, иногда просто держа за руку.
На третью ночь температура упала. Он открыл глаза и впервые за долгое время увидел ясно — её лицо при свете керосиновой лампы, её усталые, красные глаза, её растрёпанную косу, из которой выбились пряди. Она спала сидя, положив голову на край его кровати, и одна её рука лежала поверх одеяла, там, где была его рука. Он не пошевелился, чтобы не разбудить. Смотрел на неё, и слёзы — глупые, бессильные, долгожданные — текли по его впалым щекам, и он не вытирал их, потому что не мог оторвать взгляда.
— Настя, — прошептал он едва слышно. — Настенька.
Она проснулась. Вскинулась, испуганно, но, увидев его открытые, ясные глаза, поняла — кризис миновал. И тогда она улыбнулась — впервые за эти дни, — и слёзы тоже потекли из её глаз, и она не вытирала их, потому что нечем было — все тряпки остались в тазу.
— Живой, — сказала она. — Живой. Слава тебе, Господи.
— Живой, — повторил он. — Ты меня спасла.
— Нет, — покачала она головой. — Это вы сами. Я только сидела рядом.
— Это ты, — упрямо сказал он. — Это только ты.
Она взяла его руку, поднесла к своим губам и поцеловала — долго, бережно, как целуют икону или реликвию. Он закрыл глаза и почувствовал, как это тепло — от её губ, от её рук, от её присутствия — разливается по всему телу, вытесняя остатки болезни, остатки страха, остатки той пустоты, которая была в нём столько лет.
В дверь постучали. Вошёл Герман Карлович — в пальто, в шапке, с намёрзшими на усах льдинками. Увидел дочь, сидящую на краю кровати доктора, увидел его бледное, но живое лицо и остановился на пороге.
— Ну что? — спросил он срывающимся голосом.
— Жить будет, — ответила Настя. — Кризис прошёл.
Штольц стоял, сжимая в руках шапку, и молчал долго. Потом сделал шаг, другой, подошёл к кровати, посмотрел на Ивана Степановича сверху вниз, и в его водянистых, вечно недовольных глазах блеснуло что-то — не то уважение, не то благодарность, не то странная, непривычная для него мягкость.
— Доктор, — сказал он глухо. — Вы... вы хороший человек. Я было думал — баловство всё это, столичный гость, погреется и уедет. А вы — нет. Вы наш.
Он протянул руку — сухую, в жёлтых пятнах — и пожал руку Ивана Степановича. И в этом рукопожатии, таком официальном, таком неуклюжем, было больше смысла, чем в любых словах.
— Папа, — сказала Настя, — ты садись, чаю выпей. Ты замёрз.
— Я-то замёрз, — ответил он, садясь к столу, который Марфа Тихоновна предусмотрительно накрыла перед отъездом. — А ты, дочка, всю ночь не спала. Смотри, какие круги под глазами.
— Ничего, — ответила она. — Высплюсь потом. Когда он встанет.
— А когда он встанет — пусть приходит к нам с официальным визитом, — сказал Штольц, и в голосе его прозвучало что-то такое, от чего Настя вспыхнула, а Иван Степанович, слабый, больной, нашёл в себе силы улыбнуться.
— Обязательно приду, Герман Карлович, — сказал он. — С утра пораньше. И с цветами. И с серьёзным разговором.
Аптекарь ничего не ответил, только налил себе чаю, отхлебнул громко, обжёгся, крякнул и сказал, глядя в окно на снег:
— Зима нынче будет долгая. Хорошо, если к весне всё уляжется. И у нас, и у вас.
Иван Степанович посмотрел на Настю — она стояла у окна, задумчивая, с лёгкой улыбкой на губах. Снег падал за стеклом, белый, пушистый, и в его медленном кружении было что-то очищающее, прощающее. Будто вся прошедшая болезнь, вся эта эпидемия, все эти смерти и страхи были только вчерашним днём, а завтра начиналось что-то новое — чистое, как этот снег, и бесконечное, как зимняя ночь.
Он закрыл глаза и подумал: «Люблю. Люблю её. И больше не страшно. Ничего не страшно».
А за окном падал снег, и в доме горела свеча, и трое людей — старый аптекарь, его дочь и больной доктор — молчали, и в этом молчании было то, что сильнее слов, и будет, наверное, всегда.
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :