Эмма разгладила фартук и поставила тарелку перед Милой. Гречневая каша с котлетой, морковка соломкой, чай: все как всегда, все по расписанию.
Мила ковыряла вилкой и не ела.
– Не хочу кашу, – сказала она, не поднимая глаз. – Баба давала конфеты. Я наелась.
Эмма присела на край табуретки и посмотрела на дочь. Русые волосы растрепаны, а бантик съехал на ухо. Свекровь забирала Милу каждую субботу с утра и возвращала к вечеру. Сама предложила, а Егор обрадовался:
– Мама поможет, а ты хоть поработаешь спокойно.
Эмма работала из дома, переводила инструкции к медицинскому оборудованию, сидела ночами над терминами, искала точные формулировки. А Эльвира Аркадьевна считала это чем-то вроде хобби.
– Сидит за компьютером целый день, а ребенок как неприкаянный, – говорила она Егору, не понижая голоса, так, чтобы Эмма слышала из кухни.
Она слышала все. И молчала, потому что спорить с Эльвирой Аркадьевной было бесполезно, не спор получался, а допрос, где свекровь одновременно и следователь, и прокурор.
К свекрови она привыкла. Привыкла к ее алой помаде, к красным бусам, которые та надевала даже в магазин, к запаху сладких духов в прихожей после каждого визита. Эльвира Аркадьевна была женщиной основательной: крупная, с химической завивкой, в юбке-карандаше. Она входила в любую комнату так, будто пришла с проверкой.
Егор ее обожал. Или боялся, Эмма так и не разобралась. Эльвира вырастила его одна, без мужа, и при каждом удобном случае напоминала:
– Я тебя одна подняла, между прочим.
Егор сутулился, кивал и менял тему.
***
– Эмма, ну ты что устроила? – Эльвира Аркадьевна говорила по телефону так, что Эмма отодвинула трубку от уха. – Ребенок пришел голодный, я покормила. Что тут такого? Ты бы лучше за собой следила, чем мне указывать. Я, между прочим, ребенка вырастила одна, без мужа, без помощников. А ты… помолчала бы.
– Мы просили не давать сладкое перед ужином, – сказала Эмма ровным голосом. – Не в первый раз уже, Эльвира Аркадьевна. Пожалуйста, следуйте нашим правилам.
– Вашим правилам! – возмутилась свекровь. – Вот еще. Слушай, я же не со зла. Ну конфетки, ну что такого? Вон у Милочки щеки горят, радуется, а ты ей кашу суешь.
Как и всегда, разговор закончился ничем.
Эмма стянула фартук и повесила на крючок. Льняной, грубый, она сшила его сама, когда начала печь для Милы. Фартук уже чуть потерся на животе, был залатан.
В кармане Милиной куртки лежал листок. Бабушкин почерк, крупный и уверенный: «Бабушка тебя любит больше всех». Эмма повертела записку, сложила пополам и убрала на полку.
Подумаешь, бабушка балует. Ничего страшного.
Вечером, когда Мила уснула, Эмма сидела на кухне над остывшим переводом. Мысль мелькнула: «А дальше что будет?» – и Эмма отмахнулась. Конфеты не конец света. Записка не преступление.
Бабушка любит внучку, что тут плохого?
***
В следующую субботу Мила вернулась домой в слезах. Не сразу, сначала она просто возила ложкой по тарелке. Потом захныкала, уткнувшись в плечо Эмме, и никак не могла объяснить, что у нее случилось.
А ночью проснулась с криком. Мила сидела в кроватке, вцепившись в одеяло, и не узнавала маму. Глаза мокрые, круглые, рот открыт. Эмма обхватила ее, прижала к себе, стала покачивать и чувствовала, как у самой подрагивают пальцы.
Потом дочь сбивчиво сказала, что просто смотрела у бабушки мультик, вот ей и приснилось чудище.
Утром она позвонила Эльвире Аркадьевне.
– Какие мультики вы ей включали?
– Обычные, – отрезала свекровь.
– Это какие? – не отставала Эмма.
– Обычные, говорю же! – отчеканила Эльвира Аркадьевна. – Слушай, не лезь. Ты сидишь за компьютером целыми днями. Какая из тебя мать? У нормальных матерей дети крепкие, не пугаются мультиков. Ребенок при бабушке хотя бы на воздухе бывает, а не в четырех стенах.
Эмма закрыла глаза. Челюсти свело так, что зубы заскрипели.
– Мила не поедет к вам в следующие выходные, – сказала она. – Нам нужна пауза.
– Пауза?! – голос Эльвиры Аркадьевны подскочил. – Ты мне внучку запрещаешь видеть?! Да я… Я Егору скажу!
Эмма положила трубку и засунула руки под мышки крест-накрест, будто замерзла.
***
Вечером вышла во двор подышать, потому что в квартире стены давили на нее. На лавочке у подъезда сидела баба Зоя, соседка с первого этажа. Эмма присела рядом, и какое-то время они молчали, слушая, как за домом лает собака.
– А мой-то внук, – сказала вдруг баба Зоя, – совсем ездить перестал. Взрослый уже, своя голова на плечах. Говорит: «Бабуль, вспоминать тошно, что ты мне в детстве про мать говорила». Я спрашиваю: «Что я говорила-то?» А он: «Не помнишь? А я все помню. Каждое слово».
Эмма повернулась к ней.
– Он так сказал?
– Да, – вздохнула Баба Зоя. – Я-то думала, маленький был, не запомнил. А он, оказывается, каждое слово запомнил. Дети, они такие, молчат-молчат, а потом ка-а-ак выдадут, и не отмоешься.
Эмма вернулась домой. Собираясь ложиться спать, она подумала: «А если и Мила тоже? Если через годы вспомнит каждое слово, каждую бабушкину фразу?»
Кстати говоря, Эльвира Аркадьевна в тот же вечер позвонила Егору и сказала:
– Если она не позволит мне с внучкой видеться, я приму меры. Я бабушка, я имею право. Сама буду приезжать, раз такое дело.
***
Она приехала в среду без звонка. Эмма была в душе, и дверь открыл Егор. Эльвира Аркадьевна прошла в квартиру и сказала:
– На часик, не больше. Погуляем с Милочкой, я мороженое купила, погода хорошая.
Егор перевел взгляд с матери на дверь ванной комнаты, откуда доносился шум воды. Потом опустил глаза и кивнул.
***
Когда Эмма вышла, у двери сиротливо лежали тапочки Милы. На ее вопрос Егор сказал:
– Мама забрала Милу погулять. Скоро будут.
Звонок в дверь раздался только вечером. Эмма открыла и увидела Милу с перемазанными шоколадом губами и с новой куклой под мышкой. Рядом стояла Эльвира Аркадьевна и улыбалась.
Мила подняла голову и посмотрела маме в лицо. Глаза серые, Эммины. Та же привычка наклонять голову набок, когда слушает.
Только выражение было чужое, заученное, взрослое, не ее.
– Мама плохая, – сказала Мила. – Бабу не любит. Баба сказала.
Тихо сказала, как говорят маленькие дети, повторяя чужие слова, не понимая их смысла. Эмма присела на корточки. Посмотрела дочери в глаза, потом медленно выпрямилась, и Эльвира Аркадьевна, увидев ее лицо, невольно шагнула назад.
А Эмме вдруг вспомнилась записка из дочкиного кармана: «Бабушка тебя любит больше всех». Она ее не баловала. Она ее приучала…
Эльвира Аркадьевна уже говорила что-то, оправдывалась, объясняла, слова набегали друг на друга: «да она сама так сказала», «дети все путают», «я ей ничего такого», но Эмма не слышала. Она взяла Милу за руку, завела в комнату и включила мультик. Не сказала ни слова, только поправила бантик, который опять съехал на ухо. Закрыла дверь.
Вернулась в прихожую. Эльвира Аркадьевна не ушла, прислонилась к вешалке и поправляла бусы привычным жестом, как будто ничего не произошло.
– Вы больше не увидите Милу без меня рядом, – твердо сказала Эмма. – Ни дня. И ни часа. А если вы хоть раз скажете ей что-то обо мне, то не увидите вообще. Никогда.
Пауза.
– Вы любите говорить «я же не со зла», – продолжила Эмма ровно, без нажима. – Вот и я не со зла. Просто больше не могу.
– Ты мне угрожаешь?! – ощетинилась свекровь. – Егор! Егор, скажи ей! Ты слышишь, что она несет?!
Егор молчал. Эмма посмотрела на него.
– Ты отпустил Милу с ней, не спросив меня, – сухо сказала она.
Егор поднял на нее глаза, потом посмотрел на мать. И снова потупился.
***
С этих пор прошло много лет, Мила уже оканчивала школу.
С Егором Эмма развелась. Он так и не выбрал сторону, и Эмме надоела эта неопределенность. Он приезжал к Миле по выходным, водил в парк, а вот к бабушке возил редко.
Эльвира Аркадьевна жила одна. Красные бусы она носила по-прежнему. На день рождения прислала Миле подарок: нитку бус, точно такую же, как у нее.
Мила только поморщилась.
– Не хочу, – сказала она, и в голосе не было злости. – Я ведь помню, мам. Я тогда маленькая была, но я все помню. Каждое слово.
Эмма обняла дочь и промолчала. На кухне остывала шарлотка, в коридоре шуршал кот, и вечер был обычным. Таким, который потом не отличишь от других. Но именно за такие вечера Эмма когда-то и боролась.
Эмма и Эльвира Аркадьевна так и не помирились. Свекровь до сих пор рассказывает знакомым, что невестка отняла у нее внучку. А Мила выросла и решила не ездить к бабушке, которая когда-то учила ее не любить маму.
Эмма отрезала свекровь от внучки, и ребенок, когда повзрослел, с бабушкой общаться не захотел сам. Но имела ли Эмма право решать за маленькую Милу?